Я видела сон.
-- Сон? -- повторил Вронский и мгновенно вспомнил своего мужика во сне.
-- Да, сон, -- сказала она. -- Давно уж я видела этот сон.
Я видела, что я вбежала в свою спальню, что мне нужно там взять что-то, узнать что-то; ты знаешь, как это бывает во сне, -- говорила она, с ужасом широко открывая глаза, -- и в спальне, в углу, стоит что-то.
-- Ах, какой вздор!
Как можно верить...
Но она не позволила себя перебить.
То, что она говорила, было слишком важно для нее.
-- И это что-то повернулось, и я вижу, что это мужик с взъерошенною бородой, маленький и страшный.
Я хотела бежать, но он нагнулся над мешком и руками что-то копошится там...
Она представила, как он копошился в мешке.
Ужас был на ее лице.
И Вронский, вспоминая свой сон, чувствовал такой же ужас, наполнявший его душу.
-- Он копошится и приговаривает по-французски, скоро-скоро и, знаешь, грассирует: "Il faut le battre le fer, le broyer, le petrir..."
И я от страха захотела проснуться, проснулась... но я проснулась во сне.
И стала спрашивать себя, что это значит.
И Корней мне говорит:
"Родами, родами умрете, родами, матушка..."
И я проснулась...
-- Какой вздор, какой вздор!-- говорил Вронский, но он сам чувствовал, что не было никакой убедительности в его голосе.
-- Но не будем говорить.
Позвони, я велю подать чаю.
Да подожди, теперь не долго я...
Но вдруг она остановилась.
Выражение ее лица мгновенно изменилось.
Ужас и волнение вдруг заменились выражением тихого, серьезного и блаженного внимания.
Он не мог понять значения этой перемены.
Она слышала в себе движение новой жизни.
IV.
Алексей Александрович после встречи у себя на крыльце с Вронским поехал, как и намерен был, в итальянскую оперу.
Он отсидел там два акта и видел всех, кого ему нужно было.
Вернувшись домой, он внимательно осмотрел вешалку и, заметив, что военного пальто не было, по обыкновению прошел к себе.
Но, противно обыкновению, он не лег спать и проходил взад и вперед по своему кабинету до трех часов ночи.
Чувство гнева на жену, не хотевшую соблюдать приличий и исполнять единственное поставленное ей условие -- не принимать у себя своего любовника, не давало ему покоя.
Она не исполнила его требования, и он должен наказать ее и привести в исполнение свою угрозу -- требовать развода и отнять сына.
Он знал все трудности, связанные с этим делом, но он сказал, что сделает это, и теперь он должен исполнить угрозу.
Графиня Лидия Ивановна намекала ему, что это был лучший выход из его положения, и в последнее время практика разводов довела это дело до такого усовершенствования, что Алексей Александрович видел возможность преодолеть формальные трудности.
Кроме того, беда одна не ходит, и дела об устройстве инородцев и об орошении полей Зарайской губернии навлекли на Алексея Александровича такие неприятности по службе, что он все это последнее время находился в крайнем раздражении.
Он не спал всю ночь, и его гнев, увеличиваясь в какой-то огромной прогрессии, дошел к утру до крайних пределов.
Он поспешно оделся и, как бы неся полную чашу гнева и боясь расплескать ее, боясь вместе с гневом утратить энергию, нужную ему для объяснения с женою, вошел к ней, как только узнал, что она встала.
Анна, думавшая, что она так хорошо знает своего мужа, была поражена его видом, когда он вошел к ней.
Лоб его был нахмурен, и глаза мрачно смотрели вперед себя, избегая ее взгляда; рот был твердо и презрительно сжат.
В походке, в движениях, в звуке голоса его была решительность и твердость, какие жена никогда не видала в нем.
Он вошел в комнату и, не поздоровавшись с нею, прямо направился к ее письменному столу и, взяв ключи, отворил ящик.
-- Что вам нужно?!-- вскрикнула она.
-- Письма вашего любовника, -- сказал он.
-- Их здесь нет, -- сказала она, затворяя ящик; но по этому движению он понял, что угадал верно, и, грубо оттолкнув ее руку, быстро схватил портфель, в котором он знал, что она клала самые нужные бумаги.
Она хотела вырвать портфель, но он оттолкнул ее.
-- Сядьте! мне нужно говорить с вами, -- сказал он, положив портфель под мышку и так напряженно прижав его локтем, что плечо его поднялось.
Она с удивлением и робостью молча глядела на него.