Степан Аркадьич любил пообедать, но еще более любил дать обед, небольшой, но утонченный и по еде, и питью, и по выбору гостей.
Программа нынешнего обеда ему очень понравилась: будут окуни живые, спаржа и la piece de resistance -- чудесный, но простой ростбиф и сообразные вины: это из еды и питья.
А из гостей будут Кити и Левин, и, чтобы незаметно это было, будет еще кузина и Щербацкий молодой, и la piece de resistance из гостей -- Кознышев Сергей и Алексей Александрович.
Сергей Иванович -- москвич и философ, Алексей Александрович -- петербуржец и практик; да позовет еще известного чудака энтузиаста Песцова, либерала, говоруна, музыканта, историка и милейшего пятидесятилетнего юношу, который будет соус или гарнир к Кознышеву и Каренину.
Он будет раззадоривать и стравливать их.
Деньги от купца за лес по второму сроку были получены и еще не издержаны, Долли была очень мила добра последнее время, и мысль этого обеда во всех отношениях радовала Степана Аркадьича.
Он находился в самом веселом расположении духа.
Были два обстоятельства немножко неприятные; но оба эти обстоятельства тонули в море добродушного веселья, которое волновалось в душе Степана Аркадьича.
Эти два обстоятельства были: первое то, что вчера он, встретив на улице Алексея Александровича, заметил, что он сух и строг с ним, и, сведя это выражение лица Алексея Александровича и то, что он не приехал к ним и не дал знать о себе, с теми толками, которые он слышал об Анне и Вронском, Степан Аркадьич догадывался, что что-то не ладно между мужем и женою.
Это было одно неприятное.
Другое немножко неприятное было то, что новый начальник, как все новые начальники, имел уж репутацию страшного человека, встающего в шесть часов утра, работающего, как лошадь, и требующего такой же работы от подчиненных.
Кроме того, новый начальник этот еще имел репутацию медведя в обращении и был, по слухам, человек совершенно противоположного направления тому, к которому принадлежал прежний начальник и до сих пор принадлежал сам Степан Аркадьич.
Вчера Степан Аркадьич являлся по службе в мундире, и новый начальник был очень любезен и разговорился с Облонским, как с знакомым; поэтому Степан Аркадьич считал своею обязанностью сделать ему визит в сюртуке.
Мысль о том, что новый начальник может нехорошо принять его, было это другое неприятное обстоятельство.
Но Степан Аркадьич инстинктивно чувствовал, что все образуется прекрасно.
"Все люди, все человеки, как и мы грешные: из чего злиться и ссориться?" -- думал он, входя в гостиницу.
-- Здорово, Василий, -- говорил он, в шляпе набекрень проходя по коридору и обращаясь к знакомому лакею, -- ты бакенбарды отпустил?
Левин -- седьмой нумер, а?
Проводи, пожалуйста.
Да узнай, граф Аничкин (это был новый начальник) примет ли?
-- Слушаю-с, -- улыбаясь, отвечал Василий. -- Давно к нам не жаловали.
-- Я вчера был, только с другого подъезда.
Это седьмой?
Левин стоял с тверским мужиком посредине номера и аршином мерил свежую медвежью шкуру, когда вошел Степан Аркадьич.
-- А, убили?-- крикнул Степан Аркадьич. -- Славная штука!
Медведица?
Здравствуй, Архип!
Он пожал руку мужику и присел на стул, не снимая пальто и шляпы.
-- Да сними же, посиди! -- снимая с него шляпу, сказал Левин.
-- Нет, мне некогда, я только на одну секундочку, -- отвечал Степан Аркадьич.
Он распахнул пальто, но потом снял его и просидел целый час, разговаривая с Левиным об охоте и о самых задушевных предметах.
-- Ну, скажи же, пожалуйста, что ты делал за границей? где был? -- сказал Степан Аркадьич, когда мужик вышел.
-- Да я был в Германии, в Пруссии, во Франции, в Англии, но не в столицах, а в фабричных городах, и много видел нового.
И рад, что был.
-- Да, я знаю твою мысль устройства рабочего.
-- Совсем нет: в России не может быть вопроса рабочего.
В России вопрос отношения рабочего народа к земле; он и там есть, но там это починка испорченного, а у нас...
Степан Аркадьич внимательно слушал Левина.
-- Да, да! -- говорил он. -- Очень может быть, что ты прав, -- сказал он. -- Но я рад, что ты в бодром духе; и за медведями ездишь, и работаешь, и увлекаешься.
А то мне Щербацкий говорил -- он тебя встретил, -- что ты в каком-то унынии, все о смерти говоришь...
-- Да что же, я не перестаю думать о смерти, -- сказал Левин. -- Правда, что умирать пора. И что все это вздор.
Я по правде тебе скажу: я мыслью своею и работой ужасно дорожу, но в сущности -- ты подумай об этом: ведь весь этот мир наш -- это маленькая плесень, которая наросла на крошечной планете.
А мы думаем, что у нас может быть что-нибудь великое, -- мысли, дела! Все это песчинки.
-- Да это, брат, старо, как мир!
-- Старо, но знаешь, когда это поймешь ясно, то как-то все делается ничтожно.
Когда поймешь, что нынче-завтра умрешь и ничего не останется, то так все ничтожно!
И я считаю очень важной свою мысль, а она оказывается так же ничтожна, если бы даже исполнить ее, как обойти эту медведицу.
Так и проводишь жизнь, развлекаясь охотой, работой, -- чтобы только не думать о смерти.
Степан Аркадьич тонко и ласково улыбался, слушая Левина.
-- Ну, разумеется!