-- Хорошо, но садись же.
Но Левин не мог сидеть.
Он прошелся два раза своими твердыми шагами по клеточке-комнате, помигал глазами, чтобы не видно было слез, и тогда только сел опять за стол.
-- Ты пойми, -- сказал он, -- что это не любовь.
Я был влюблен, но это не то.
Это не мое чувство, а какая-то сила внешняя завладела мной.
Ведь я уехал, потому что решил, что этого не может быть, понимаешь как счастье, которого не бывает на земле; но я бился с собой и вижу, что без этого нет жизни.
И надо решить...
-- Для чего же ты уезжал?
-- Ах, постой!
Ах, сколько мыслей!
Сколько надо спросить!
Послушай.
Ты ведь не можешь представить себе, что ты сделал для меня тем, что сказал.
Я так счастлив, что даже гадок стал; я все забыл...
Я нынче узнал, что брат Николай... знаешь, он тут... я и про него забыл.
Мне кажется, что и он счастлив.
Это вроде сумасшествия.
Но одно ужасно...
Вот ты женился, ты знаешь это чувство... Ужасно то, что мы -- старые, уже с прошедшим... не любви, а грехов... вдруг сближаемся с существом чистым, невинным; это отвратительно, и поэтому нельзя не чувствовать себя недостойным.
-- Ну, у тебя грехов немного.
-- Ах, все-таки, -- сказал Левин, -- все-таки, "с отвращением читая жизнь мою, я трепещу и проклинаю, и горько жалуюсь..."
Да.
-- Что ж делать, так мир устроен, -- сказал Степан Аркадьич.
-- Одно утешение, как в этой молитве, которую я всегда любил, что не по заслугам прости меня, а по милосердию.
Так и она только простить может...
XI.
Левин выпил свой бокал, и они помолчали.
-- Одно еще я тебе должен сказать.
Ты знаешь Вронского? -- спросил Степан Аркадьич Левина.
-- Нет, не знаю.
Зачем ты спрашиваешь?
-- Подай другую, -- обратился Степан Аркадьич к татарину, доливавшему бокалы и вертевшемуся около них, именно когда его не нужно было.
-- Зачем мне знать Вронского? -- А затем тебе знать Вронского, что это один из твоих конкурентов.
-- Что такое Вронский? -- сказал Левин, и лицо его из того детски-восторженного выражения, которым только что любовался Облонский, вдруг перешло в злое и неприятное.
-- Вронский -- это один из сыновей графа Кирилла Ивановича Вронского и один из самых лучших образцов золоченой молодежи петербургской.
Я его узнал в Твери, когда я там служил, а он приезжал на рекрутский набор.
Страшно богат, красив, большие связи, флигель-адъютант и вместе с тем -- очень милый, добрый малый.
Но более, чем просто добрый малый. Как я его узнал здесь, он и образован и очень умен; это человек, который далеко пойдет.
Левин хмурился и молчал.
-- Ну-с, он появился здесь вскоре после тебя, и, как я понимаю, он по уши влюблен в Кити, и ты понимаешь, что мать...
-- Извини меня, но я не понимаю ничего, -- сказал Левин, мрачно насупливаясь.
И тотчас же он вспомнил о брате Николае и о том, как он гадок, что мог забыть о нем.
-- Ты постой, постой, -- сказал Степан Аркадьич, улыбаясь и трогая его руку. -- Я тебе сказал то, что я знаю, и повторяю, что в этом тонком и нежном деле, сколько можно догадываться, мне кажется, шансы на твоей стороне.
Левин откинулся назад на стул, лицо его было бледно.
-- Но я бы советовал тебе решить дело как можно скорее, -- продолжал Облонский, доливая ему бокал.
-- Нет, благодарствуй, я больше не могу пить, -- сказал Левин, отодвигая свой бокал. -- Я буду пьян...
Ну, ты как поживаешь? -- продолжал он, видимо желая переменить разговор.
-- Еще слово: во всяком случае, советую решить вопрос скорее.
Нынче не советую говорить, -- сказал Степан Аркадьич. -- Поезжай завтра утром, классически, делать -- предложение, и да благословит тебя бог...