Что она?
-- Она, кажется, здорова, Дарья Александровна, -- не глядя на нее, отвечал Алексей Александрович.
-- Алексей Александрович, простите меня, я не имею права... но я, как сестру, люблю и уважаю Анну; я прошу, умоляю вас сказать мне, что такое между вами? в чем вы обвиняете ее?
Алексей Александрович поморщился и, почти закрыв глаза, опустил голову.
-- Я полагаю, что муж передал вам те причины, почему я считаю нужным изменить прежние свои отношения к Анне Аркадьевне, -- сказал он, не глядя ей в глаза, а недовольно оглядывая проходившего через гостиную Щербацкого.
-- Я не верю, не верю, не могу верить этому!-- сжимая пред собой свои костлявые руки, с энергичным жестом проговорила Долли.
Она быстро встала и положила свою руку на рукав Алексея Александровича. -- Нам помешают здесь.
Пойдемте сюда, пожалуйста.
Волнение Долли действовало на Алексея Александровича.
Он встал и покорно пошел за нею в классную комнату.
Они сели за стол, обтянутый изрезанною перочинными ножами клеенкой.
-- Я не верю, не верю этому!-- проговорила Долли, стараясь уловить его избегающий ее взгляд.
-- Нельзя не верить фактам, Дарья Александровна, -- сказал он, ударяя на слово фактам.
-- Но что же она сделала? -- проговорила Дарья Александровна. -- Что именно она сделала?
-- Она презрела свои обязанности и изменила своему мужу.
Вот что она сделала, -- сказал он.
-- Нет, нет, не может быть!
Нет, ради бога, вы ошиблись!-- говорила Долли, дотрагиваясь руками до висков и закрывая глаза.
Алексей Александрович холодно улыбнулся одними губами, желая показать ей и самому себе твердость своего убеждения; но эта горячая защита, хотя и не колебала его, растравляла его рану.
Он заговорил с большим оживлением.
-- Весьма трудно ошибаться, когда жена сама объявляет о том мужу. Объявляет, что восемь лет жизни и сын -- что все это ошибка и что она хочет жить сначала, -- сказал он сердито, сопя носом.
-- Анна и порок -- я не могу соединить, не могу верить этому.
-- Дарья Александровна!-- сказал он, теперь прямо взглянув в доброе взволнованное лицо Долли и чувствуя, что язык его невольно развязывается. -- Я бы дорого дал, чтобы сомнение еще было возможно.
Когда я сомневался, мне было тяжело, но легче, чем теперь.
Когда я сомневался, то была надежда; но теперь нет надежды, и я все-таки сомневаюсь во всем.
Я так сомневаюсь во всем, что я ненавижу сына и иногда не верю, что это мой сын.
Я очень несчастлив.
Ему не нужно было говорить этого.
Дарья Александровна поняла это, как только он взглянул ей в лицо; и ей стало жалко его, и вера в невинность ее друга поколебалась в ней.
-- Ах! это ужасно, ужасно!
Но неужели это правда, что вы решились на развод?
-- Я решился на последнюю меру.
Мне больше нечего делать.
-- Нечего делать, нечего делать... -- проговорила она со слезами на глазах. -- Нет, не нечего делать! -- сказала она.
-- То-то и ужасно в этом роде горя, что нельзя, как во всяком другом -- в потере, в смерти, нести крест, а тут нужно действовать, -- сказал он, как будто угадывая ее мысль. -- Нужно выйти из того унизительного положения, в которое вы поставлены: нельзя жить втроем.
-- Я понимаю, я очень понимаю это, -- сказала Долли и опустила голову.
Она помолчала, думая о себе, о своем семейном горе, и вдруг энергическим жестом подняла голову и умоляющим жестом сложила руки. -- Но постойте!
Вы христианин.
Подумайте о ней!
Что с ней будет, если вы бросите ее?
-- Я думал, Дарья Александровна, и много думал, -- говорил Алексей Александрович.
Лицо его покраснело пятнами, и мутные глаза глядели прямо на нее.
Дарья Александровна теперь всею душой уже жалела его. -- Я это самое сделал после того, как мне объявлен был ею же самой мой позор; я оставил все по-старому.
Я дал возможность исправления, я старался спасти ее.
И что же?
Она не исполнила самого легкого требования -- соблюдения приличий, -- говорил он, разгорячаясь. -- Спасать можно человека, который не хочет погибать; но если натура вся так испорчена, развращена, что самая погибель кажется ей спасением, то что же делать?
-- Все, только не развод! -- отвечала Дарья Александровна.
-- Но что же все?
-- Нет, это ужасно.
Она будет ничьей женой, она погибнет!