Степан Аркадьич был бы для него самый приятный собеседник, но он ехал, как он говорил, на вечер, в действительности же в балет.
Левин только успел сказать ему, что он счастлив и что он любит его и никогда, никогда не забудет того, что он для него сделал.
Взгляд и улыбка Степана Аpкадьича показали Левину, что он понимал как должно это чувство.
-- Что ж, не пора умирать? -- сказал Степан Аркадьич, с умилением пожимая руку Левина.
-- Нннеет! -- сказал Левин.
Дарья Александровна, прощаясь с ним, тоже как бы поздравила его, сказав:
-- Как я рада, что вы встретились опять с Кити, надо дорожить старыми дружбами.
Но Левину неприятны были эти слова Дарьи Алеандровны.
Она не могла понять, как все это было высоко и недоступно ей, и она не должна была сметь упоминать об этом.
Левин простился с ними, но, чтобы не оставаться одному, пpицепился к своему бpату.
-- Ты куда едешь?
-- Я в заседание.
-- Ну, и я с тобой.
Можно?
-- Отчего же? поедем, -- улыбаясь, сказал Сергей Иванович. -- Что с тобой нынче?
-- Со мной?
Со мной счастье! -- сказал Левин, опуская окно каpеты, в котоpой они ехали. -- Ничего тебе? а то душно.
Со мной счастье!
Отчего ты не женился никогда?.
Сергей Иванович улыбнулся.
-- Я очень рад, она, кажется, славная де... -- начал было Сергей Иванович.
-- Не говори, не говори, не говори! -- закричал Левин, схватив его обеими руками за воротник его шубы и запахивая его.
"Она славная девушка" были такие простые, низменные слова, столь несоответственные его чувству.
Сергей Иванович засмеялся веселым смехом, что с ним редко бывало.
-- Ну, все-таки можно сказать, что я очень рад этому.
-- Это можно завтра, завтра, и больше ничего!
Ничего, ничего, молчание!-- сказал Левин и, запахнув его еще раз шубой, прибавил:-- Я тебя очень люблю!
Что же, можно мне быть в заседании?
-- Разумеется, можно.
-- О чем у вас нынче речь? -- спрашивал Левин, не переставая улыбаться.
Они приехали в заседание.
Левин слушал, как секретарь, запинаясь, читал протокол, которого, очевидно, сам не понимал; но Левин видел по лицу этого секретаря, какой он был милый, добрый и славный человек.
Это видно было по тому, как он мешался и конфузился, читая протокол.
Потом начались речи.
Они спорили об отчислении каких-то сумм и о проведении каких-то труб, и Сергей Иванович уязвил двух членов и что-то победоносно долго говорил; и другой член, написав что-то на бумажке, заробел сначала, но потом ответил ему очень ядовито и мило.
И потом Свияжский (он был тут же) тоже что-то сказал так красиво и благородно.
Левин слушал их и ясно видел, что ни этих отчисленных сумм, ни труб, ничего этого не было и что они вовсе не сердились, а что они были все такие добрые, славные люди, и так все это хорошо, мило шло между ними.
Никому они не мешали, и всем было приятно.
Замечательно было для Левина то, что они все для него нынче были видны насквозь, и по маленьким, прежде незаметным признакам он узнавал душу каждого и ясно видел, что они все были добрые.
В особенности его, Левина, они все чрезвычайно любили нынче.
Это видно было по тому, как они говорили с ним, как ласково, любовно смотрели на него даже все незнакомые.
-- Ну что же, ты доволен? -- спросил у него Сергей Иванович.
-- Очень.
Я никак не думал, что это так интересно!
Славно, прекрасно!
Свияжский подошел к Левину и звал его к себе чай пить.
Левин никак не мог понять и вспомнить, чем он был недоволен в Свияжском, чего он искал от него.
Он был умный и удивительно добрый человек.
-- Очень рад, -- сказал он и спросил про жену и про свояченицу.
И по странной филиации мыслей, так как в его воображении мысль о свояченице Свияжского связывалась с браком, ему представилось, что никому лучше нельзя рассказать своего счастья, как жене и свояченице Свияжского, и он очень был рад ехать к ним.