Свияжский расспрашивал его про его дело в деревне, как и всегда, не предполагая никакой возможности найти что-нибудь не найденное в Европе, и теперь это нисколько не неприятно было Левину.
Он, напротив, чувствовал, что Свияжский прав, что все это дело ничтожно, и видел удивительную мягкость и нежность, с которою Свияжский избегал высказыванья своей правоты.
Дамы Свияжского были особенно милы.
Левину казалось, что они все уже знают и сочувствуют ему, но не говорят только из деликатности.
Он просидел у них час, два, три, pазговаривая о разных предметах, но подразумевал одно то, что наполняло его душу, и не замечал того, что он надоел им ужасно и что им давно пора было спать.
Свияжский проводил его до передней, зевая и удивляясь тому странному состоянию, в котором был его приятель.
Был второй час.
Левин вернулся в гостиницу и испугался мысли о том, как он один теперь с своим нетерпением проведет остающиеся ему еще десять часов.
Не спавший чередовой лакей зажег ему свечи и хотел уйти, но Левин остановил его.
Лакей этот, Егор, которого прежде не замечал Левин, оказался очень умным и хорошим, а главное, добрым человеком.
-- Что же, трудно, Егор, не спать?
-- Что делать!
Наша должность такая.
У господ покойнее; зато pасчетов здесь больше.
Оказалось, что у Егоpа была семья, тpи мальчика и дочь швея, котоpую он хотел отдать замуж за пpиказчика в шоpной лавке.
Левин по этому случаю сообщил Егору свою мысль о том, что в бpаке главное дело любовь и что с любовью всегда будешь счастлив, потому что счастье бывает только в тебе самом.
Егор внимательно выслушал и, очевидно, вполне понял мысль Левина, но в потвеpждение ее он пpивел неожиданное для Левина замечание о том, что когда он жил у хороших господ, он всегда был своими господами доволен и тепеpь вполне доволен своим хозяином, хоть он фpанцуз.
"Удивительно добрый человек", -- думал Левин.
-- Ну, а ты, Егор, когда женился, ты любил свою жену?
-- Как же не любить, -- отвечал Егор.
И Левин видел, что Егор находится тоже в восторженном состоянии и намеревается высказать все свои задушевные чувства.
-- Моя жизнь тоже удивительная.
Я сызмальства... -- начал он, блестя глазами, очевидно заразившись восторженностью Левина, так же как люди заражаются зевотой.
Но в это время послышался звонок; Егор ушел, и Левин остался один.
Он почти ничего не ел за обедом, отказался от чая и ужина у Свияжских, но не мог подумать об ужине.
Он не спал прошлую ночь, но не мог и думать о сне.
В комнате было свежо, но его душила жара.
Он отворил обе форточки и сел на стол против форточек.
Из-за покрытой снегом крыши видны были узорчатый с цепями крест и выше его -- поднимающийся треугольник созвездия Возничего с желтовато-яркою Капеллой.
Он смотрел то на крест, то на звезду, вдыхал в себя свежий морозный воздух, равномерно вбегающий в комнату, и, как во сне, следил за возникающими в воображении образами и воспоминаниями.
В четвертом часу он услыхал шаги по коридору и выглянул в дверь.
Это возвращался знакомый ему игрок Мяскин из клуба.
Он шел мрачно, насупившись и откашливаясь.
"Бедный, несчастный!" -- подумал Левин, и слезы выступили ему на глаза от любви и жалости к этому человеку.
Он хотел поговорить с ним, утешить его; но, вспомнив, что он в одной рубашке, раздумал и опять сел к форточке, чтобы купаться в холодном воздухе и глядеть на этот чудной формы, молчаливый, но полный для него значения крест и на возносящуюся желто-яркую звезду.
В седьмом часу зашумели полотеры, зазвонили к какой-то службе, и Левин почувствовал, что начинает зябнуть.
Он затворил форточку, умылся, оделся и вышел на улицу.
XV.
На улицах еще было пусто.
Левин пошел к дому Щербацких.
Парадные двери были заперты, и все спало.
Он пошел назад, вошел опять в номер и потребовал кофе.
Денной лакей, уже не Егор, принес ему.
Левин хотел вступить с ним в разговор, но лакею позвонили, и он ушел.
Левин попробовал отпить кофе и положить калач в рот, но рот его решительно не знал, что делать с калачом.
Левин выплюнул калач, надел пальто и пошел опять ходить.
Был десятый час, когда он во второй раз пришел к крыльцу Щербацких.
В доме только что встали, и повар шел за провизией.
Надо было прожить еще по крайней мере два часа.
Всю эту ночь и утро Левин жил совершенно бессознательно и чувствовал себя совершенно изъятым из условий материальной жизни.