Он не ел целый день, не спал две ночи, провел несколько часов раздетый на морозе и чувствовал себя не только свежим и здоровым как никогда, но он чувствовал себя совершенно независимым от тела: он двигался без усилия мышц и чувствовал, что все может сделать.
Он был уверен, что полетел бы вверх или сдвинул бы угол дома, если б это понадобилось.
Он проходил остальное время по улицам, беспрестанно посматривая на часы и оглядываясь по сторонам.
И что он видел тогда, того после уже он никогда не видал.
В особенности дети, шедшие в школу, голуби сизые, слетевшие с крыши на тротуар, и сайки, посыпанные мукой, которые выставила невидимая рука, тронули его.
Эти сайки, голуби и два мальчика были неземные существа.
Все это случилось в одно время: мальчик подбежал к голубю и, улыбаясь, взглянул на Левина; голубь затрещал крыльями и отпорхнул, блестя на солнце между дрожащими в воздухе пылинками снега, а из окошка пахнуло духом печеного хлеба и выставились сайки.
Все это вместе было так необычайно хорошо, что Левин засмеялся и заплакал от радости.
Сделав большой круг по Газетному переулку и Кисловке, он вернулся опять в гостиницу и, положив пред собой часы, сел, ожидая двенадцати.
В соседнем номере говорили что-то о машинах и обмане и кашляли утренним кашлем.
Они не понимали, что уже стрелка подходит к двенадцати.
Стрелка подошла.
Левин вышел на крыльцо.
Извозчики, очевидно, все знали.
Они с счастливыми лицами окружили Левина, споря между собой и предлагая свои услуги.
Стараясь не обидеть других извозчиков и обещав с теми тоже поездить, Левин взял одного и велел ехать к Щербацким.
Извозчик был прелестен в белом, высунутом из-под кафтана и натянутом на налитой, красной, крепкой шее вороте рубахи.
Сани у этого извозчика были высокие, ловкие, такие, на каких Левин уже после никогда не ездил, и лошадь была хороша и старалась бежать, но не двигалась с места.
Извозчик знал дом Щербацких и, особенно почтительно к се-- доку округлив руки и сказав "прру", осадил у подъезда.
Швейцар Щербацких, наверное, все знал.
Это видно было по улыбке его глаз и по тому, как он сказал:
-- Ну, давно не были, Константин Дмитриич!
Не только он все знал, но он, очевидно, ликовал и делал усилия, чтобы скрыть свою радость.
Взглянув в его старческие милые глаза, Левин понял даже что-то еще новое в своем счастье.
-- Встали?
-- Пожалуйте!
А то оставьте здесь, -- сказал он улыбаясь, когда Левин хотел вернуться взять шапку.
Это что-нибудь значило.
-- Кому доложить прикажете? -- спросил лакей.
Лакей был хотя и молодой и из новых лакеев, франт, но очень добрый и хороший человек и тоже все понимал...
-- Княгине... Князю... Княжне... -- сказал Левин.
Первое лицо, которое он увидал, была mademoiselle Linon.
Она шла чрез залу, и букольки и лицо ее сияли.
Он только что заговорил с нею, как вдруг за дверью послышался шорох платья, и mademoiselle Linon исчезла из глаз Левина, и радостный ужас близости своего счастья сообщился ему.
Mademoiselle Linon заторопилась и, оставив его, пошла к другой двери.
Только что она вышла, быстрые-быстрые легкие шаги зазвучали по паркету, и его счастье, его жизнь, он сам -- лучшее его самого себя, то, чего он искал и желал так долго, быстро-быстро близилось к нему.
Она не шла, но какой-то невидимою силой неслась к нему.
Он видел только ее ясные, правдивые глаза, испуганные той же радостью любви, которая наполняла и его сердце.
Глаза эти светились ближе и ближе, ослепляя его своим светом любви.
Она остановилась подле самого его, касаясь его.
Руки ее поднялись и опустились ему на плечи.
Она сделала все, что могла, -- она подбежала к нему и отдалась вся, робея и радуясь.
Он обнял ее и прижал губы к ее рту, искавшему его поцелуя.
Она тоже не спала всю ночь и все утро ждала его.
Мать и отец были бесспорно согласны и счастливы ее счастьем.
Она ждала его.
Она первая хотела объявить ему свое и его счастье.
Она готовилась одна встретить его и радовалась этой мысли, и робела, и стыдилась, и сама не знала, что она сделает.
Она слышала его шаги и голос и ждала за дверью, пока уйдет mademoiselle Linon.
Mademoiselle Linon ушла.