-- Что ж ты, все хотел на охоту ко мне приехать?
Вот приезжай весной, -- сказал Левин.
Теперь он всею душой раскаивался, что начал этот разговор со Степаном Аркадьичем.
Его особенное чувство было осквернено разговором о конкуренции какого-то петербургского офицера, предположениями и советами Степана Аркадьича.
Степан Аркадьич улыбнулся.
Он понимал, что делалось в душе Левина.
-- Приеду когда-нибудь, -- сказал он. -- Да, брат, -- женщины -- это винт, на котором все вертится.
Вот и мое дело плохо, очень плохо.
И все от женщин.
Ты мне скажи откровенно, -- продолжал он, достав сигару и держась одною рукой за бокал, -- ты мне дай совет.
-- Но в чем же?
-- Вот в чем.
Положим, ты женат, ты любишь жену, но ты увлекся другою женщиной...
-- Извини, но я решительно не понимаю этого, как бы... все равно как не понимаю, как бы я теперь, наевшись, тут же пошел мимо калачной и украл бы калач.
Глаза Степана Аркадьича блестели больше обыкновенного.
-- Отчего же?
Калач иногда так пахнет, что не удержишься.
Himmlisch ist's, wenn ich bezwungen Meine irdische Begier; Aber noch wenn's nicht gelungen, Hatt' ich auch recht hubsch Plaisir!
Говоря это, Степан Аркадьич, тонко улыбался.
Левин тоже не мог не улыбнуться.
-- Да, но без шуток, -- продолжал Облонский. -- Ты пойми, что женщина, милое, кроткое, любящее существо, бедная, одинокая и всем пожертвовала.
Теперь, когда уже дело сделано, -- ты пойми, -- неужели бросить ее?
Положим: расстаться, чтобы не разрушить семейную жизнь; но неужели не пожалеть ее, не устроить, не смягчить?
-- Ну, уж извини меня.
Ты знаешь, для меня все женщины делятся на два сорта... то есть нет... вернее: есть женщины, и есть... Я прелестных падших созданий не видал и не увижу, а такие, как та крашеная француженка у конторки, с завитками, -- это для меня гадины, и все падшие -- такие же.
-- А евангельская?
-- Ах, перестань!
Христос никогда бы не сказал этих слов, если бы знал, как будут злоупотреблять ими.
Изо всего евангелия только и помнят эти слова.
Впрочем, я говорю не то, что думаю, а то, что чувствую.
Я имею отвращение к падшим женщинам.
Ты пауков боишься, а я этих гадин.
Ты ведь, наверно, не изучал пауков и не знаешь их нравов: так и я.
-- Хорошо тебе так говорить; это -- все равно, как этот диккенсовский господин, который перебрасывает левою рукой через правое плечо все затруднительные вопросы.
Но отрицание факта -- не ответ.
Что ж делать, ты мне скажи, что делать?
Жена стареется, а ты полон жизни.
Ты не успеешь оглянуться, как ты уже чувствуешь, что ты не можешь любить любовью жену, как бы ты ни уважал ее.
А тут вдруг подвернется любовь, и ты пропал, пропал! -- с унылым отчаянием проговорил Степан Аркадьич.
Левин усмехнулся.
-- Да, и пропал, -- продолжал Облонский. -- Но что же делать?
-- Не красть калачей.
Степан Аркадьич рассмеялся.
-- О моралист!
Но ты пойми, есть две женщины: одна настаивает только на своих правах, и права эти твоя любовь, которой ты не можешь ей дать; а другая жертвует тебе всем и ничего не требует.
Что тебе делать?
Как поступить?
Тут страшная драма.
-- Если ты хочешь мою исповедь относительно этого, то я скажу тебе, что не верю, чтобы тут была драма.
И вот почему.