-- Вы не простите меня, -- прошептал он.
-- Нет, я простила, но это ужасно!
Однако счастье его было так велико, что это признание не нарушило его, а придало ему только новый оттенок.
Она простила его; но с тех пор он еще более считал себя недостойным ее, еще ниже нравственно склонялся пред нею и еще выше ценил свое незаслуженное счастье.
XVII.
Невольно перебирая в своем воспоминании впечатление разговоров, веденных во время и после обеда, Алексей Александрович возвращался в свой одинокий нумер.
Слова Дарьи Александровны о прощении произвели в нем только досаду.
Приложение или неприложение христианского правила к своему случаю был вопрос слишком трудный, о котором нельзя было говорить слегка, и вопрос этот был уже давно решен Алексеем Александровичем отрицательно.
Из всего сказанного наиболее запали в его воображение слова глупого, доброго Туровцына: молодецки поступил; вызвал на дуэль и убил.
Все, очевидно, сочувствовали этому, хотя из учтивости и не высказали этого.
"Впрочем, это дело кончено, нечего думать об этом", -- сказал себе Алексей Александрович.
И, думая только о предстоящем отъезде и деле ревизии, он вошел в свой нумер и спросил у провожавшего швейцара, где его лакей; швейцар сказал, что лакей только что вышел.
Алексей Александрович велел себе подать чаю, сел к столу и, взяв Фрума, стал соображать маршрут путешествия.
-- Две телеграммы, -- сказал вернувшийся лакей. входя в комнату. -- Извините, ваше превосходительство, я только что вышел.
Алексей Александрович взял телеграммы и распечатал.
Первая телеграмма было известие о назначении Стремова на то самое место, которого желал Каренин.
Алексей Александрович бросил депешу и, покраснев, встал и стал холить по комнате. "Quos vult perdere dementat", -- сказал он, разумея под quos те лица, которые содействовали этому назначению.
Ему не то было досадно, что не он получил это место, что его, очевидно, обошли; но ему непонятно, удивительно было, как они не видали, что болтун, фразер Стремов менее всякого другого способен к этому.
Как они не видали, что они губили себя, свой prestige этим назначением!
"Что-нибудь еще в этом роде", -- сказал он себе желчно, открывая вторую депешу.
Телеграмма была от жены.
Подпись ее синим карандашом,
"Анна", первая бросилась ему в глаза.
"Умираю, прошу, умоляю приехать.
Умру с прощением спокойнее", -- прочел он.
Он презрительно улыбнулся и бросил телеграмму.
Что это был обман и хитрость, в этом, как ему казалось в первую минуту, не могло быть никакого сомнения.
"Нет обмана, пред которым она бы остановилась.
Она должна родить.
Может быть, болезнь родов.
Но какая же их цель?
Узаконить ребенка, компрометировать меня и помешать разводу, -- думал он. -- Но что-то там сказано: умираю..."
Он перечел телеграмму; и вдруг прямой смысл того, что было сказано в ней, поразил его.
"А если это правда? -- сказал он себе. -- Если правда, что в минуту страданий и близости смерти она искренно раскаива-- ется, и я, приняв это за обман, откажусь приехать?
Это будет не только жестоко, и все осудят меня, но это будет глупо с моей стороны".
-- Петр, останови карету. Я еду в Петербург, -- сказал он лакею.
Алексей Александрович решил, что поедет в Петербург и увидит жену.
Если ее болезнь есть обман, то он промолчит и уедет.
Если она действительно больна, при смерти и желает его видеть пред смертью, то он простит ее, если застанет в живых, и отдаст последний долг, если приедет слишком поздно.
Всю дорогу он не думал больше о том, что ему делать.
С чувством усталости и нечистоты, производимым ночью в вагоне, в раннем тумане Петербурга Алексей Александрович ехал по пустынному Невскому и глядел пред собою, не думая о том, что ожидало его.
Он не мог думать об этом, потому что, представляя себе то, что будет, он не мог отогнать предположения о том, что смерть ее развяжет сразу всю трудность его положения.
Хлебники, лавки запертые, ночные извозчики, дворники, метущие тротуары, мелькали в его глазах, и он наблюдал все это, стараясь заглушить в себе мысль о том, что ожидает его и чего он не смеет желать и все-таки желает.
Он подъехал к крыльцу.
Извозчик и карета со спящим кучером стояли у подъезда.
Входя в сени, Алексей Александрович как бы достал из дальнего угла своего мозга решение и справился с ним.
Там значилось:
"Если обман, то презрение спокойное, и уехать.
Если правда, то соблюсти приличия".
Швейцар отворил дверь еще прежде, чем Алексей Александрович позвонил.