Швейцар Петров, иначе Капитоныч, имел странный вид в старом сюртуке, без галстука и в туфлях.
-- Что барыня?
-- Вчера разрешились благополучно.
Алексей Александрович остановился и побледнел.
Он ясно понял теперь, с какой силой он желал ее смерти.
-- А здоровье?
Корней в утреннем фартуке сбежал с лестницы.
-- Очень плохи, -- ответил он. -- Вчера был докторский съезд, и теперь доктор здесь.
-- Возьми вещи, -- сказал Алексей Александрович, и, испытывая некоторое облегчение от известия, что есть все-таки надежда смерти, он вошел в переднюю.
На вешалке было военное пальто.
Алексей Александрович заметил это и спросил:
-- Кто здесь?
-- Доктор, акушерка и граф Вронский.
Алексей Александрович прошел во внутренние комнаты.
В гостиной никого не было; из ее кабинета на звук его шагов вышла акушерка в чепце с лиловыми лентами.
Она подошла к Алексею Александровичу и с фамильярностью близости смерти, взяв его за руку, повела в спальню.
-- Слава богу, что вы приехали!
Только об вас и об вас, -- сказала она.
-- Дайте же льду скорее!-- сказал из спальни повелительный голос доктора.
Алексей Александрович прошел в ее кабинет.
У ее стола боком к спинке на низком стуле сидел Вронский и, закрыв лицо руками, плакал.
Он вскочил на голос доктора, отнял руки от лица и увидал Алексея Александровича.
Увидав мужа, он так смутился, что опять сел, втягивая голову в плечи, как бы желая исчезнуть куда-нибудь; но он сделал усилие над собой, поднялся и сказал:
-- Она умирает.
Доктора сказали, что нет надежды.
Я весь в вашей власти, но позвольте мне быть тут... впрочем, я в вашей воле, я при...
Алексей Александрович, увидав слезы Вронского, почувствовал прилив того душевного расстройства, которое производил в нем вид страданий других людей, и, отворачивая лицо, он, не дослушав его слов, поспешно пошел к двери.
Из спальни слышался голос Анны, говорившей что-то.
Голос ее был веселый, оживленный, с чрезвычайно определенными интонациями.
Алексей Александрович вошел в спальню и подошел к кровати.
Она лежала, повернувшись лицом к нему.
Щеки рдели румянцем, глаза блестели, маленькие белые руки, высовываясь из манжет кофты, играли, перевивая его, углом одеяла.
Казалось, она была не только здорова и свежа, но в наилучшем расположении духа.
Она говорила скоро, звучно и с необыкновенно правильными и прочувствованными интонациями.
-- Потому что Алексей, я говорю про Алексея Александровича (какая странная, ужасная судьба, что оба Алексеи, не правда ли?), Алексей не отказал бы мне.
Я бы забыла, он бы простил...
Да что ж он не едет?
Он добр, он сам не знает, как он добр.
Ах, боже мой, какая тоска!
Дайте мне поскорее, поскорее воды!
Ах, это ей, девочке моей, будет вредно!
Ну, хорошо, ну дайте ей кормилицу.
Ну, я согласна, это даже лучше.
Он приедет, ему больно будет видеть ее.
Отдайте ее.
-- Анна Аркадьевна, он приехал.
Вот он!-- говорила акушерка, стараясь обратить на Алексея Александровича ее внимание.
-- Ах, какой вздор!-- продолжала Анна, не видя мужа. -- Да дайте мне ее, девочку, дайте!
Он еще не приехал.
Вы оттого говорите, что не простит, что вы не знаете его.