Прости его.
Алексей Александрович подал ему руку, не удерживая слез, которые лились из его глаз.
-- Слава богу, слава богу, -- заговорила она, -- теперь все готово.
Только немножко вытянуть ноги.
Вот так, вот прекрасно.
Как эти цветы сделаны без вкуса, совсем не похоже на фиалку, -- говорила она, указывая на обои. -- Боже мой, боже мой!
Когда это кончится?
Дайте мне морфину.
Доктор! дайте же морфину.
Боже мой, боже мой!
И она заметалась на постели. -----
Доктор и доктора говорили, что это была родильная горячка, в которой из ста было 99, что кончится смертью.
Весь день был жар, бред и беспамятство.
К полночи больная лежала без чувств и почти без пульса.
Ждали конца каждую минуту.
Вронский уехал домой, но утром он приехал узнать, и Алексей Александрович, встретив его в передней, сказал:
-- Оставайтесь, может быть, она спросит вас, -- и сам провел его в кабинет жены.
К утру опять началось волнение, живость, быстрота мысли и речи, и опять кончилось беспамятством.
На третий день было то же, и доктора сказали, что есть надежда.
В этот день Алексей Александрович вышел в кабинет, где сидел Вронский, и, заперев дверь, сел против него.
-- Алексей Александрович, -- сказал Вронский, чувствуя, что приближается объяснение, -- я не могу говорить, не могу понимать.
Пощадите меня!
Как вам ни тяжело, поверьте, что мне еще ужаснее.
Он хотел встать. Но Алексей Александрович взял его руку и сказал:
-- Я прошу вас выслушать меня, это необходимо.
Я должен вам объяснить свои чувства, те, которые руководили мной и будут руководить, чтобы вы не заблуждались относительно меня.
Вы знаете, что я решился на развод и даже начал это дело.
Не скрою от вас, что, начиная дело, я был в нерешительности, я мучался; признаюсь вам, что желание мстить вам и ей преследовало меня.
Когда я получил телеграмму, я поехал сюда с теми же чувствами, скажу больше: я желал ее смерти.
Но... -- он помолчал в раздумье, открыть ли, или не открыть ему свое чувство. -- Но я увидел ее и простил.
И счастье прощения открыло мне мою обязанность.
Я простил совершенно.
Я хочу подставить другую щеку, я хочу отдать рубаху, когда у меня берут кафтан, и молю бога только о том, чтоб он не отнял у меня счастье прощения! -- Слезы стояли в его глазах, и светлый, спокойный взгляд их поразил Вронского. -- Вот мое положение. Вы можете затоптать меня в грязь, сделать посмешищем света, я не покину ее и никогда слова упрека не скажу вам, -- продолжал он. -- Моя обязанность ясно начертана для меня: я должен быть с ней и буду.
Если она пожелает вас видеть, я дам вам знать, но теперь, я полагаю, вам лучше удалиться.
Он встал, и рыданья прервали его речь.
Вронский тоже поднялся и в нагнутом, невыпрямленном состоянии исподлобья глядел на него.
Он не понимал чувства Алексея Александровича. Но он чувствовал, что это было что-то высшее и даже недоступное ему в его мировоззрении.
XVIII.
После разговора своего с Алексеем Александровичем Вронский вышел на крыльцо дома Карениных и остановился, с трудом вспоминая, где он и куда ему надо ндти или ехать.
Он чувствовал себя пристыженным, униженным, виноватым и лишенным возможности смыть свое унижение.
Он чувствовал себя выбитым из той колеи, по которой он так гордо и легко шел до сих пор.
Все, казавшиеся столь твердыми, привычки и уставы его жизни вдруг оказались ложными и неприложимыми.
Муж, обманутый муж, представлявшийся до сих пор жалким существом, случайною и несколько комическою помехой его счастью, вдруг ею же самой был вызван, вознесен на внушающую подобострастие высоту, и этот муж явился на этой высоте не злым, не фальшивым, не смешным, но добрым, простым и величественным.
Этого не мог не чувствовать Вронский. Роли вдруг изменились.
Вронский чувствовал его высоту и свое унижение, его правоту и свою неправду.
Он почувствовал, что муж был великодушен и в своем горе, а он низок, мелочен в своем обмане.
Но это сознание своей низости пред тем человеком, которого он несправедливо презирал, составляло только малую часть его горя.
Он чувствовал себя невыразимо несчастным теперь оттого, что страсть его к Анне, которая охлаждалась, ему казалось, в последнее время, теперь, когда он знал, что навсегда потерял ее, стала сильнее, чем была когда-нибудь.
Он увидал ее всю во время ее болезни, узнал ее душу, и ему казалось, что он никогда до тех пор не любил ее.
И теперь-то, когда он узнал ее, полюбил, как должно было любить, он был унижен пред нею и потерял ее навсегда, оставив в ней о себе одно постыдное воспоминание.