Ужаснее же всего было то смешное, постыдное положение его, когда Алексей Александрович отдирал ему руки от его пристыженного лица.
Он стоял на крыльце дома Карениных как потерянный и не знал, что делать.
-- Извозчика прикажете? -- спросил швейцар.
-- Да, извозчика.
Вернувшись домой после трех бессонных ночей, Вронский, не раздеваясь, лег ничком на диван, сложив руки и положив на них голову.
Голова его была тяжела.
Представления, воспоминания и мысли самые странные с чрезвычайною быстротой и ясностью сменялись одна другою: то это было лекарство, которое он наливал больной и перелил через ложку, то белые руки акушерки, то странное положение Алексея Александровича на полу пред кроватью.
"Заснуть!
Забыть!" -- сказал он себе, со спокойною уверенностью здорового человека в том, что если он устал и хочет спать, то сейчас же и заснет.
И действительно, в то же мгновение в голове стало путаться, и он стал проваливаться в пропасть забвения.
Волны моря бессознательной жизни стали уже сходиться над его головой, как вдруг, -- точно сильнейший заряд электричества был разряжен в него, -- он вздрогнул так, что всем телом подпрыгнул на пружинах дивана и, упершись руками, с испугом вскочил на колени.
Глаза его были широко открыты, как будто он никогда не спал.
Тяжесть головы и вялость членов, которые он испытывал за минуту, вдруг исчезли.
"Вы можете затоптать в грязь", -- слышал он слова Алексея Александровича и видел его пред собой, и видел с горячечным румянцем и блестящими глазами лицо Анны, с нежностью и любовью смотрящее не на него, а на Алексея Александровича; он видел свою, как ему казалось, глупую и смешную фигуру, когда Алексей Александрович отнял ему от лица руки.
Он опять вытянул ноги и бросился на диван в прежней позе и закрыл глаза.
"Заснуть! заснуть!" -- повторил он себе.
Но с закрытыми глазами он еще яснее видел лицо Анны таким, какое оно было в памятный ему вечер до скачек.
-- Этого нет и не будет, и она желает стереть это из своего воспоминания.
А я не могу жить без этого.
Как же нам помириться, как же нам помириться? -- сказал он вслух и бессознательно стал повторять эти слова.
Это повторение слов удерживало возникновение новых образов и воспоминаний, которые, он чувствовал, толпились в его голове.
Но повторение слов удержало воображение ненадолго.
Опять одна за другой стали представляться с чрезвычайною быстротой лучшие минуты и вместе с ними недавнее унижение.
"Отними руки", -- говорит голос Анны.
Он отнимает руки и чувствует пристыженное и глупое выражение своего лица.
Он все лежал, стараясь заснуть, хотя чувствовал, что не было ни малейшей надежды, и все повторял шепотом случайные слова из какой-нибудь мысли, желая этим удержать возникновение новых образов.
Он прислушался -- и услыхал странным, сумасшедшим шепотом повторяемые слова:
"Не умел ценить, не умел пользоваться; не умел ценить, не умел пользоваться".
"Что это? или я с ума схожу? -- сказал он себе. -- Может быть.
Отчего же и сходят с ума, отчего же и стреляются?" -- ответил он сам себе и, открыв глаза, с удивлением увидел подле своей головы шитую подушку работы Вари, жены брата.
Он потрогал кисть подушки и попытался вспомнить о Варе, о том, когда он видел ее последний раз.
Но думать о чем-нибудь постороннем было мучительно.
"Нет, надо заснуть!"
Он подвинул подушку и прижался к ней головой, но надо было делать усилие, чтобы держать глаза закрытыми.
Он вскочил и сел.
"Это кончено для меня, -- сказал он себе. -- Надо обдумать, что делать.
Что осталось?"
Мысль его быстро обежала жизнь вне его любви к Анне.
"Честолюбие?
Серпуховской?
Свет?
Двор?"
Ни на чем он не мог остановиться.
Все это имело смысл прежде, но теперь ничего этого уже не было.
Он встал с дивана, снял сюртук, выпустил ремень и, открыв мохнатую грудь, чтобы дышать свободнее, прошелся по комнате.
"Так сходят с ума, -- повторил он, -- и так стреляются... чтобы не было стыдно", -- добавил он медленно.
Он подошел к двери и затворил ее; потом с остановившимся взглядом и стиснутыми крепко зубами подошел к столу, взял револьвер, оглянул его, перевернул на заряженный ствол и задумался.
Минуты две, опустив голову с выражением напряженного усилия мысли, стоял он с револьвером в руках неподвижно и думал.
"Разумеется", -- сказал он себе, как будто логический, продолжительный и ясный ход мысли привел его к несомненному заключению.
В действительности же это убедительное для него "разумеется" было только последствием повторения точно такого же круга воспоминаний и представлений, чрез который он прошел уже десятки раз в этот час времени.