Тебе нужно что-нибудь? -- неохотно отвечал Алексей Александрович.
-- Да, мне хотелось... мне нужно по... да, нужно поговорить, -- сказал Степан Аркадьич, с удивлением чувствуя непривычную робость.
Чувство это было так неожиданно и странно, что Степан Аркадьич не поверил, что это был голос совести, говоривший ему, что дурно то, что он был намерен делать.
Степан Аркадьич сделал над собой усилие и поборол нашедшую на него робость.
-- Надеюсь, что ты веришь в мою любовь к сестре и в искреннюю привязанность и уважение к тебе, -- сказал он, краснея.
Алексей Александрович остановился и ничего не отвечал, но лицо его поразило Степана Аркадьича бывшим на нем выражением покорной жертвы.
-- Я намерен был, я хотел поговорить о сестре и о вашем положении взаимном, -- сказал Степан Аркадьич, все еще борясь с непривычною застенчивостью.
Алексей Александрович грустно усмехнулся, посмотрел на шурина и, не отвечая, подошел к столу, взял с него начатое письмо и подал шурину.
-- Я не переставая думаю о том же.
И вот что я начал писать, полагая, что я лучше скажу письменно и что мое присутствие раздражает ее, -- сказал он, подавая письмо.
Степан Аркадьич взял письмо, с недоумевающим удивлением посмотрел на тусклые глаза, неподвижно остановившиеся на нем, и стал читать.
"Я вижу, что мое присутствие тяготит вас.
Как ни тяжело мне было убедиться в этом, я вижу, что это так и не может быть иначе.
Я не виню вас, и бог мне свидетель, что я, увидев вас во время вашей болезни, от всей души решился забыть все, что было между нами, и начать новую жизнь.
Я не раскаиваюсь и никогда не раскаюсь в том, что я сделал; но я желал одного, вашего блага, блага вашей души, и теперь я вижу, что не достиг этого.
Скажите мне вы сами, что даст вам истинное счастье и спокойствие вашей души.
Я предаюсь весь вашей воле и вашему чувству справедливости".
Степан Аркадьич передал назад письмо и с тем же недоумением продолжал смотреть на зятя, не зная, что сказать.
Молчание это было им обоим так неловко, что в губах Степана Аркадьича произошло болезненное содрогание в то время, как он молчал, не спуская глаз с лица Каренина.
-- Вот что я хотел сказать ей, -- сказал Алексей Александрович, отвернувшись.
-- Да, да... -- сказал Степан Аркадьич, не в силах отвечать, так как слезы подступали ему к горлу. -- Да, да.
Я понимаю вас, -- наконец выговорил он.
-- Я желаю знать, чего она хочет, -- сказал Алексей Александрович.
-- Я боюсь, что она сама не понимает своего положения.
Она не судья, -- оправляясь, говорил Степан Аркадьич. -- Она подавлена, именно подавлена твоим великодушием.
Если она прочтет это письмо, она не в силах будет ничего сказать, она только ниже опустит голову.
-- Да, но что же в таком случае? Как объяснить... как узнать ее желание?
-- Если ты позволяешь мне сказать свое мнение, то я думаю, что от тебя зависит указать прямо те меры, которые ты находишь нужными, чтобы прекратить это положение.
-- Следовательно, ты находишь, что его нужно прекратить? -- перебил его Алексей Александрович. -- Но как? -- прибавил он, сделав непривычный жест руками пред глазами, -- не вижу никакого возможного выхода.
-- Во всяком положении есть выход, -- сказал, вставая и оживляясь, Степан Аркадьич. -- Было время, когда ты хотел разорвать...
Если ты убедишься теперь, что вы не можете сделать взаимного счастия...
-- Счастье можно различно понимать.
Но положим, что я на все согласен, я ничего не хочу. Какой же выход из нашего положения?
-- Если ты хочешь знать мое мнение, -- сказал Степан Аркадьич с тою же смягчающею, миндально-нежною улыбкой, с которой он говорил с Анной.
Добрая улыбка была так убедительна, что невольно Алексей Александрович, чувствуя свою слабость и подчиняясь ей, готов был верить тому, что скажет Степан Аркадьич. -- Она никогда не выскажет этого.
Но одно возможно, одного она может желать, -- продолжал Степан Аркадьич, -- это -- прекращение отношений и всех связанных с ними воспоминаний.
По-моему,в вашем положении необходимо уяснение новых взаимных отношений.
И эти отношения могут установиться только свободой обеих сторон.
-- Развод, -- с отвращением перебил Алексей Александрович.
-- Да, я полагаю, что развод. Да, развод, -- краснея, повторил Степан Аркадьич. -- Это во всех отношениях самый разумный выход для супругов, находящихся в таких отношениях, как вы.
Что же делать, если супруги нашли, что жизнь для них невозможна вместе?
Это всегда может случиться. -- Алексей Александрович тяжело вздохнул и закрыл глаза. -- Тут только одно соображение: желает ли один из супругов вступить в другой брак?
Если нет, так это очень просто, -- сказал Степан Аркадьич, все более и более освобождаясь от стеснения.
Алексей Александрович, сморщившись от волнения, проговорил что-то сам с собой и ничего не отвечал.
Все, что для Степана Аркадьича оказалось так очень просто, тысячу тысяч раз обдумывал Алексей Александрович.
И все это ему казалось не только не очень просто, но казалось вполне невозможно.
Развод, подробности которого он уже знал, теперь казался ему невозможным, потому что чувство собственного достоинства и уважение к религии не позволяли ему принять на себя обвинение в фиктивном прелюбодеянии и еще менее допустить, чтобы жена, прощенная и любимая им, была уличена и опозорена.
Развод представлялся невозможным еще и по другим, еще более важным причинам.
Что будет с сыном в случае развода?
Оставить его с матерью было невозможно.