А помните в Хапилове последний раз?
Чудная была бы охота, -- сказал Чириков.
Левин не хотел его разочаровывать в том, что где-нибудь может быть что-нибудь хорошее без нее, и потому ничего не сказал.
-- Недаром установился этот обычай прощаться с холостою жизнью, -- сказал Сергей Иванович. -- Как ни будь счастлив, все-таки жаль свободы.
-- А признайтесь, есть это чувство, как у гоголевского жениха, что в окошко хочется выпрыгнуть?
-- Наверно есть, но не признается! -- сказал Катавасов и громко захохотал.
-- Что же, окошко открыто...
Поедем сейчас в Тверь!
Одна медведица, на берлогу можно идти.
Право, поедем на пятичасовом!
А тут как хотят, -- сказал, улыбаясь, Чириков.
-- Ну вот ей-богу, -- улыбаясь, сказал Левин, -- что не могу найти в своей душе этого чувства сожаления о своей свободе!
-- Да у вас в душе такой хаос теперь, что ничего не найдете, -- сказал Катавасов. -- Погодите, как разберетесь немножко, то найдете!
-- Нет, я бы чувствовал хотя немного, что, кроме своего чувства (он не хотел сказать при нем -- любви)... и счастия, все-таки жаль потерять свободу...
Напротив, я этой-то потере свободы и рад.
-- Плохо!
Безнадежный субъект!-- сказал Катавасов. -- Ну, выпьем за его исцеление или пожелаем ему только, чтоб хоть одна сотая его мечтаний сбылась. И это уж будет такое счастье, какое не бывало на земле!
Вскоре после обеда гости уехали, чтоб успеть переодеться к свадьбе.
Оставшись один и вспоминая разговоры этих холостяков, Левин еще раз спросил себя: есть ли у него в душе это чувство сожаления о своей свободе, о котором они говорили?
Он улыбнулся при этом вопросе.
"Свобода?
Зачем свобода?
Счастие только в том, чтобы любить и желать, думать ее желаниями, ее мыслями, то есть никакой свободы, -- вот это счастье!"
-- "Но знаю ли я ее мысли, ее желания, ее чувства?" -- вдруг шепнул ему какой-то голос.
Улыбка исчезла с его лица, и он задумался.
И вдруг на него нашло странное чувство.
На него нашел страх и сомнение, сомнение во всем.
"Что как она не любит меня?
Что как она выходит за меня только для того, чтобы выйти замуж?
Что если она сама не знает того, что делает? -- спрашивал он себя. -- Она может опомниться и, только выйдя замуж, поймет, что не любит и не могла любить меня".
И странные, самые дурные мысли о ней стали приходить ему.
Он ревновал ее к Вронскому, как год тому назад, как будто этот вечер, когда он видел ее с Вронским, был вчера.
Он подозревал, что она не все сказала ему.
Он быстро вскочил.
"Нет, это так нельзя! -- сказал он себе с отчаянием. -- Пойду к ней, спрошу, скажу последний раз: мы свободны, и не лучше ли остановиться?
Все лучше, чем вечное несчастие, позор, неверность!!"
С отчаянием в сердце и со злобой на всех людей, на себя, на нее он вышел из гостиницы и поехал к ней. Никто не ждал его.
Он застал ее в задних комнатах.
Она сидела на сундуке и о чем-то распоряжалась с девушкой, разбирая кучи разноцветных платьев, разложенных на спинках стульев и на полу.
-- Ах! -- вскрикнула она, увидав его и вся просияв от радости. -- Как ты, как же вы (до этого последнего дня она говорила ему то "ты", то "вы")?
Вот не ждала!
А я разбираю мои девичьи платья, кому какое...
-- А! это очень хорошо!-- сказал он, мрачно глядя на девушку.
-- Уйди, Дуняша, я позову тогда, -- сказала Кити. -- Что с тобой? -- спросила она, решительно говоря ему "ты", как только девушка вышла.
Она заметила его странное лицо, взволнованное и мрачное, и на нее нашел страх.
-- Кити! я мучаюсь.
Я не могу один мучаться, -- сказал он с отчаянием в голосе, останавливаясь пред ней и умоляюще глядя ей в глаза.
Он уже видел по ее любящему правдивому лицу, что ничего не может выйти из того, что он намерен был сказать, но ему все-таки нужно было, чтоб она сама разуверила его. -- Я приехал сказать, что еще время не ушло.
Это все можно уничтожить и поправить.
-- Что?