Оказалось совсем противное.
"Ах, ужасно! ай, ай, ай! ужасно! -- твердил себе Степан Аркадьич и ничего не мог придумать. -- И как хорошо все это было до этого, как мы хорошо жили!
Она была довольна, участлива детьми, я не мешал ей ни в чем, предоставлял ей возиться с детьми, с хозяйством, как она хотела.
Правда, нехорошо, что она была гувернанткой у нас в доме.
Нехорошо!
Есть что-то тривиальное, пошлое в ухаживанье за своею гувернанткой.
Но какая гувернантка! (Он живо вспомнил черные плутовские глаза m-lle Roland и ее улыбку.) Но ведь пока она была у нас в доме, я не позволял себе ничего.
И хуже всего то, что она уже... Надо же это все как нарочно!
Ай, ай, ай! Ая-яй!
Но что же, что же делать?"
Ответа не было, кроме того общего ответа, который дает жизнь на все самые сложные и неразрешимые вопросы.
Ответ этот: надо жить потребностями дня, то есть забыться.
Забыться сном уже нельзя, по крайней мере до ночи, нельзя уже вернуться к той музыке, которую пели графинчики-женщины; стало быть, надо забыться сном жизни,
"Там видно будет, -- сказал себе Степан Аркадьич и, встав, надел серый халат на голубой шелковой подкладке, закинул кисти узлом и, вдоволь забрав воздуха в свой широкий грудной ящик, привычным бодрым шагом вывернутых ног, так легко носивших его полное тело, подошел к окну, поднял стору и громко позвонил.
На звонок тотчас же вошел старый друг, камердинер Матвей, неся платье, сапоги и телеграмму.
Вслед за Матвеем вошел и цирюльник с припасами для бритья.
-- Из присутствия есть бумаги? -- спросил Степан Аркадьич, взяв телеграмму и садясь к зеркалу.
-- На столе, -- отвечал Матвей, взглянул вопросительно, с участием, на барина и, подождав немного, прибавил с хитрою улыбкой: -- От хозяина извозчика приходили.
Степан Аркадьич ничего не ответил и только в зеркало взглянул на Матвея; во взгляде, которым они встретились в зеркале, видно было, как они понимают друг друга.
Взгляд Степана Аркадьича как будто спрашивал:
"Это зачем ты говоришь? разве ты не знаешь?"
Матвей положил руки в карманы своей жакетки, отставил ногу и молча, добродушно, чуть-чуть улыбаясь, посмотрел на своего барина.
-- Я приказал прийти в то воскресенье, а до тех пор чтобы не беспокоили вас и себя понапрасну, -- сказал он, видимо, приготовленную фразу.
Степан Аркадьич понял, что Матвей хотел пошутить и обратить на себя внимание.
Разорвав телеграмму, он прочел ее, догадкой поправляя перевранные, как всегда, слова, и лицо его просияло.
-- Матвей, сестра Анна Аркадьевна будет завтра, -- сказал он, остановив на минуту глянцевитую, пухлую ручку цирюльника, расчищавшего розовую дорогу между длинными кудрявыми бакенбардами.
-- Слава богу, -- сказал Матвей, этим ответом показывая, что он понимает так же, как и барин, значение этого приезда, то есть что Анна Аркадьевна, любимая сестра Степана Аркадьича, может содействовать примирению мужа с женой.
-- Одни или с супругом? -- спросил Матвей.
Степан Аркадьич не мог говорить, так как цирюльник занят был верхнею губой, и поднял один палец.
Матвей в зеркало кивнул головой.
-- Одни.
Наверху приготовить?
-- Дарье Александровне доложи, где прикажут.
-- Дарье Александровне? -- как бы с сомнением повторил Матвей.
-- Да, доложи.
И вот возьми телеграмму, передай, что они скажут.
"Попробовать хотите", -- понял Матвей, но он сказал только:
-- Слушаю-с.
Степан Аркадьич уже был умыт и расчесан и сбирался одеваться, когда Матвей, медленно ступая поскрипывающими сапогами, с телеграммой в руке, вернулся в комнату.
Цирюльника уже не было.
-- Дарья Александровна приказали доложить, что они уезжают.
Пускай делают, как им, вам то есть, угодно, -- сказал он, смеясь только глазами, и, положив руки в карманы и склонив голову набок, уставился на барина.
Степан Аркадьич помолчал.
Потом добрая и несколько жалкая улыбка показалась на его красивом лице.
-- А? Матвей? -- сказал он, покачивая головой.
-- Ничего, сударь, образуется, -- сказал Матвей.
-- Образуется?
-- Так точно-с.
-- Ты думаешь?
Это кто там? -- спросил Степан Аркадьич, услыхав за дверью шум женского платья.