В самой церкви уже были зажжены обе люстры и все свечи у местных образов.
Золотое сияние на красном фоне иконостаса, и золоченая резьба икон, и серебро паникадил и подсвечников, и плиты пола, и коврики, и хоругви вверху у клиросов, и ступеньки амвона, и старые почерневшие книги, и подрясники, и стихари -- все было залито светом.
На правой стороне теплой церкви, в толпе фраков и белых галстуков, мундиров и штофов, бархата, атласа, волос, цветов, обнаженных плеч и рук и высоких перчаток, шел сдержанный и оживленный говор, странно отдававшийся в высоком куполе.
Каждый раз, как раздавался писк отворяемой двери, говор в толпе затихал, и все оглядывались, ожидая видеть входящих жениха и невесту.
Но дверь уже отворялась более чем десять раз, и каждый раз это был или запоздавший гость или гостья, присоединявшиеся к кружку званых, направо, или зрительница, обманувшая или умилостивившая полицейского офицера, присоединявшаяся к чужой толпе, налево.
И родные и посторонние уже прошли чрез все фазы ожидания.
Сначала полагали, что жених с невестой сию минуту приедут, не приписывая никакого значения этому запозданию.
Потом стали чаще и чаще поглядывать на дверь, поговаривая о том, что не случилось ли чего-нибудь.
Потом это опоздание стало уже неловко, и родные и гости старались делать вид, что они не думают о женихе и заняты своим разговором.
Протодьякон, как бы напоминая о ценности своего времени, нетерпеливо покашливал, заставляя дрожать стекла в окнах.
На клиросе слышны были то пробы голосов, то сморкание соскучившихся певчих.
Священник беспрестанно высылал то дьячка, то дьякона узнать, не приехал ли жених, и сам, в лиловой рясе и шитом поясе, чаще и чаще выходил к боковым дверям, ожидая жениха.
Наконец одна из дам, взглянув на часы, сказала:
"Однако это странно!" -- и все гости пришли в беспокойство и стали громко выражать свое удивление и неудовольствие.
Один из шаферов поехал узнать, что случилось.
Кити в это время, давно уже совсем готовая, в белом платье, длинном вуале и венке померанцевых цветов, с посаженой матерью и сестрой Львовой стояла в зале щербацкого дома и смотрела в окно, тщетно ожидая уже более получаса известия от своего шафера о приезде жениха в церковь.
Левин же между тем в панталонах, но без жилета и фрака ходил взад и вперед по своему нумеру, беспрестанно высовываясь в дверь и оглядывая коридор.
Но в коридоре не видно было того, кого он ожидал, и он, с отчаянием возвращаясь и взмахивая руками, относился к спокойно курившему Степану Аркадьичу.
-- Был ли когда-нибудь человек в таком ужасном дурацком положении! -- говорил он.
-- Да, глупо, -- подтвердил Степан Аркадьич, смягчительно улыбаясь. -- Но успокойся, сейчас привезут.
Нет, как же! -- со сдержанным бешенством говорил Левин. -- И эти дурацкие открытые жилеты!
Невозможно! -- говорил он, глядя на измятый перед своей рубашки. -- И что как вещи увезли уже на железную дорогу!-- вскрикнул он с отчаянием.
-- Тогда мою наденешь.
-- И давно бы так надо.
-- Нехорошо быть смешным...
Погоди! образуется.
Дело было в том, что, когда Левин потребовал одеваться, Кузьма, старый слуга Левина, принес фрак, жилет и все, что нужно было.
-- А рубашка!-- вскрикнул Левин.
-- Рубашка на вас, -- с спокойной улыбкой ответил Кузьма.
Рубашки чистой Кузьма не догадался оставить, и, получив приказанье все уложить и свезти к Щербацким, от которых в нынешний же вечер уезжали молодые, он так и сделал, уложив все, кроме фрачной пары.
Рубашка, надетая с утра, была измята и невозможна с открытой модой жилетов.
Посылать к Щербацким было далеко.
Послали купить рубашку.
Лакей вернулся: все заперто -- воскресенье.
Послали к Степану Аркадьичу, привезли рубашку; она была невозможно широка и коротка.
Послали, наконец, к Щербацким разложить вещи.
Жениха ждали в церкви, а он, как запертый в клетке зверь, ходил по комнате, выглядывая в коридор и с ужасом и отчаянием вспоминая, что он наговорил Кити и что она может теперь думать.
Наконец виноватый Кузьма, насилу переводя дух, влетел в комнату с рубашкой.
-- Только застал.
Уж на ломового поднимали, -- сказал Кузьма.
Через три минуты, не глядя на часы, чтобы не растравлять раны, Левин бегом бежал по коридору.
-- Уж этим не поможешь, -- говорил Степан Аркадьич с улыбкой, неторопливо поспешая за ним. -- Образуется, образуется... -- говорю тебе.
IV.
-- Приехали! -- Вот он! -- Который? -- Помоложе-то, что ль? -- а она-то, матушка, ни жива ни мертва!-- заговорили в толпе, когда Левин, встретив невесту у подъезда, с нею вместе вошел в церковь.
Степан Аркадьич рассказал жене причину замедления, и гости, улыбаясь, перешептывались между собой.
Левин ничего и никого не замечал; он, не спуская глаз, смотрел на свою невесту.
Все говорили, что она очень подурнела в эти последние дни и была под венцом далеко не так хороша, как обыкновенно; но Левин не находил этого.
Он смотрел на ее высокую прическу с длинным белым вуалем и белыми цветами, на высоко стоявший сборчатый воротник, особенно девственно закрывавший с боков и открывавший спереди ее длинную шею, и поразительно тонкую талию, и ему казалось, что она была лучше, чем когда-нибудь, -- не потому, чтоб эти цветы, этот вуаль, это выписанное из Парижа платье прибавляли что-нибудь к ее красоте, но потому, что, несмотря на эту приготовленную пышность наряда, выражение ее милого лица, ее взгляда, ее губ были все тем же ее особенным выражением невинной правдивости.
-- Я думала уже, что ты хотел бежать, -- сказала она и улыбнулась ему.
-- Так глупо, что со мной случилось, совестно говорить! -- сказал он, краснея, и должен был обратиться к подошедшему Сергею Ивановичу.