А это так трудно держать себя хорошо в этом положении -- не быть смешным.
А он не смешон, не натянут, он видно, что тронут.
-- Кажется, вы ждали этого?
-- Почти.
Она всегда его любила.
-- Ну, будем смотреть, кто из них прежде станет на ковер.
Я советовала Кити.
-- Все равно, -- отвечала Львова, -- мы все покорные жены, это у нас в породе.
-- А я так нарочно первая стала с Васильем.
А вы, Долли?
Долли стояла подле них, слышала их, но не отвечала.
Она была растрогана.
Слезы стояли у ней в глазах, и она не могла бы ничего сказать, не расплакавшись.
Она радовалась на Кити и Левина; возвращаясь мыслью к своей свадьбе, она взглядывала на сияющего Степана Аркадьича, забывала все настоящее и помнила только свою первую невинную любовь.
Она вспоминала не одну себя, но всех женщин, близких и знакомых ей; она вспомнила о них в то единственное торжественное для них время, когда они, так же как Кити, стояли под венцом с любовью, надеждой и страхом в сердце, отрекаясь от прошедшего и вступая в таинственное будущее.В числе этих всех невест, которые приходили ей на память, она вспомнила и свою милую Анну, подробности о предполагаемом разводе которой она недавно слышала.
И она также, чистая, стояла в померанцевых цветах и вуале.
А теперь что?
-- Ужасно странно, -- проговорила она.
Не одни сестры, приятельницы и родные следили за всеми подробностями священнодействия; посторонние женщины, зрительницы, с волнением, захватывающим дыхание, следили, боясь упустить каждое движение, выражение лица жениха и невесты и с досадой не отвечали и часто не слыхали речей равнодушных мужчин, делавших шутливые или посторонние замечания.
-- Что же так заплакана?
Или поневоле идет?
-- Чего же поневоле за такого молодца?
Князь, что ли?
-- А это сестра в белом атласе?
Ну, слушай, как рявкнет дьякон:
"Да боится своего мужа".
-- Чудовские?
-- Синодальные.
-- Я лакея спрашивала.
Говорит, сейчас везет к себе в вотчину.
Богат страсть, говорят.
Затем и выдали.
-- Нет, парочка хороша.
-- А вот вы спорили, Марья Власьевна, что карналины в отлет носят.
Глянь-ка у той в пюсовом, посланница, говорят, с каким подбором... Так, и опять этак.
-- Экая милочка невеста-то, как овечка убранная!
А как ни говорите, жалко нашу сестру.
Так говорилось в толпе зрительниц, успевших проскочить в двери церкви.
VI.
Когда обряд обручения окончился, церковнослужитель постлал пред аналоем в середине церкви кусок розовой шелковой ткани, хор запел искусный и сложный псалом, в котором бас и тенор перекликались между собой, и священник, оборотившись, указал обрученным на разостланный розовый кусок ткани.
Как ни часто и много слушали оба о примете, что кто первый ступит на ковер, тот будет главой в семье, ни Левин, ни Кити не могли об этом вспомнить, когда они сделали эти несколько шагов.
Они не слышали и громких замечаний и споров о том, что, по наблюдению одних, он стал прежде, по мнению других, оба вместе.
После обычных вопросов о желании их вступить в брак, и не обещались ли они другим, и их странно для них самих звучавших ответов началась новая служба.
Кити слушала слова молитвы, желая понять их смысл, но не могла.
Чувство торжества и светлой радости по мере совершения обряда все больше и больше переполняло ее душу и лишало ее возможности внимания.
Молились "о еже податися им целомудрию и плоду чрева на пользу, о еже возвеселитися им видением сынов и дщерей".
Упоминалось о том, что бог сотворил жену из ребра Адама, и "сего ради оставит человек отца и матерь и прилепится к жене, будет два в плоть едину", и что "тайна сия велика есть"; просили, чтобы бог дал им плодородие и благословение, как Исааку и Ревекке, Иосифу, Моисею и Сепфоре, и чтоб они видели сыны сынов своих.
"Все это было прекрасно, -- думала Кити, слушая эти слова, -- все это и не может быть иначе", -- и улыбка радости, сообщавшаяся невольно всем смотревшим на нее, сияла на ее просветлевшем лице.
-- Наденьте совсем! -- послышались советы, когда священник надел на них венцы и Щербацкий, дрожа рукою в трехпуговичной перчатке, держал высоко венец над ее головой.
-- Наденьте!-- прошептала она улыбаясь.