Левин оглянулся на нее и был поражен тем радостным сиянием, которое было на ее лице; и чувство это невольно сообщилось ему.
Ему стало, так же как и ей, светло и весело.
Им весело было слушать чтение послания апостольского и раскат голоса протодьякона при последнем стихе, ожидаемый с таким нетерпением постороннею публикой.
Весело было пить из плоской чаши теплое красное вино с водой, и стало еще веселее, когда священник, откинув ризу и взяв их обе руки в свою, повел их при порывах баса, выводившего
"Исаие ликуй", вокруг аналоя.
Щербацкий и Чириков, поддерживавшие венцы, путаясь в шлейфе невесты, тоже улыбаясь и радуясь чему-то, то отставали, то натыкались на венчаемых при остановках священника.
Искра радости, зажегшаяся в Кити, казалось, сообщилась всем бывшим в церкви.
Левину казалось, что и священнику и дьякону, так же как и ему, хотелось улыбаться.
Сняв венцы с голов их, священник прочел последнюю молитву и поздравил молодых.
Левин взглянул на Кити, и никогда он не видал ее до сих пор такою.
Она была прелестна тем новым сиянием счастия, которое было на ее лице.
Левину хотелось сказать ей что-нибудь, но он не знал, кончилось ли.
Священник вывел его из затруднения.
Он улыбнулся своим добрым ртом и тихо сказал:
-- Поцелуйте жену, и вы поцелуйте мужа, -- и взял у них из рук свечи.
Левин поцеловал с осторожностью ее улыбавшиеся губы, подал ей руку и, ощущая новую, странную близость, пошел из церкви.
Он не верил, не мог верить, что это была правда.
Только когда встречались их удивленные и робкие взгляды, он верил этому, потому что чувствовал, что они уже были одно.
После ужина в ту же ночь молодые уехали в деревню.
VII.
Вронский с Анною три месяца уже путешествовали вместе по Европе.
Они объездили Венецию, Рим, Неаполь и только что приехали в небольшой итальянский город, где хотели поселиться на некоторое время.
Красавец обер-кельнер с начинавшимся от шеи пробором в густых напомаженных волосах, во фраке и с широкою белою батистовою грудью рубашки, со связкой брелок над округленным брюшком, заложив руки в карманы, презрительно прищурившись, строго отвечал что-то остановившемуся господину.
Услыхав с другой стороны подъезда шаги, всходившие на лестницу, обер-кельнер обернулся и, увидав русского графа, занимавшего у них лучшие комнаты, почтительно вынул руки из карманов и, наклонившись, объяснил, что курьер был и что дело с наймом палаццо состоялось.
Главный управляющий готов подписать условие.
-- А!
Я очень рад, -- сказал Вронский. -- А госпожа дома или нет?
-- Они выходили гулять, но теперь вернулись, -- отвечал кельнер.
Вронский снял с своей головы мягкую с большими полями шляпу и отер платком потный лоб и отпущенные до половины ушей волосы, зачесанные назад и закрывавшие его лысину.
И, взглянув рассеянно на стоявшего еще и приглядывавшегося к нему господина, он хотел пройти.
-- Господин этот русский и спрашивал про вас, -- сказал обер-кельнер.
Со смешанным чувством досады, что никуда не уйдешь от знакомых, и желания найти хоть какое-нибудь развлечение от однообразия своей жизни Вронский еще раз оглянулся на отошедшего и остановившегося господина; и в одно и то же время у обоих просветлели глаза.
-- Голенищев!
-- Вронский!
Действительно, это был Голенищев, товарищ Вронского по Пажескому корпусу.
Голенищев в корпусе принадлежал к либеральной партии, из корпуса вышел гражданским чином и нигде не служил.
Товарищи совсем разошлись по выходе из корпуса и встретились после только один раз.
При этой встрече Вронский понял, что Голенищев избрал какую-то высокоумную либеральную деятельность и вследствие этого хотел презирать дея-- тельность и звание Вронского.
Поэтому Вронский при встрече с Голенищевым дал ему тот холодный и гордый отпор, который он умел давать людям и смысл которого был таков:
"Вам может нравиться или не нравиться мой образ жизни, но мне это совершенно все равно: вы должны уважать меня, если хотите меня знать".
Голенищев же был презрительно равнодушен к тону Вронского.
Эта встреча, казалось бы, еще больше должна была разобщить их.
Теперь же они просияли и вскрикнули от радости, узнав друг друга.
Вронский никак не ожидал, что он так обрадуется Голенищеву, но, вероятно, он сам не знал, как ему было скучно.
Он забыл неприятное впечатление последней встречи и с открытым радостным лицом протянул руку бывшему товарищу.
Такое же выражение радости заменило прежнее тревожное выражение лица Голенищева.
-- Как я рад тебя встретить! -- сказал Вронский, выставляя дружелюбною улыбкой свои крепкие белые зубы.
-- А я слышу: Вронский, но который -- не знал.
Очень, очень рад!
-- Войдем же.