Он ревнует меня!
Если б он знал, что они все для меня как Петр-повар, -- думала она, глядя с странным для себя чувством собственности на его затылок и красную шею. -- Хоть и жалко отрывать его от занятий (но он успеет!), надо посмотреть его лицо; почувствует ли он, что я смотрю на него?
Хочу, чтоб он оборотился... Хочу, ну!" -- И она шире открыла глаза, желая этим усилить действие взгляда.
-- Да, они отвлекают к себе все соки и дают ложный блеск, -- пробормотал он, остановившись писать, и, чувствуя, что она глядит на него и улыбается, оглянулся.
-- Что? -- спросил он, улыбаясь и вставая.
"Оглянулся", -- подумала она.
-- Ничего, я хотела, чтобы ты оглянулся, -- сказала она, глядя на него и желая догадаться, досадно ли ему, или нет то, что она оторвала его.
-- Ну, ведь как хорошо нам вдвоем! Мне то есть, -- сказал он, подходя к ней и сияя улыбкой счастья.
-- Мне так хорошо!
Никуда не поеду, особенно в Москву.
-- А о чем ты думала?
-- Я?
Я думала...
Нет, нет, иди пиши, не развлекайся, -- сказала она, морща губы, -- и мне надо теперь вырезать вот эти дырочки, видишь?
Она взяла ножницы и стала прорезывать.
-- Нет, скажи же, что? -- сказал он, подсаживаясь к ней и следя за кругообразным движением маленьких ножниц.
-- Ах, я что думала?
Я думала о Москве, о твоем затылке.
-- За что именно мне такое счастье?
Ненатурально. Слишком хорошо, -- сказал он, целуя ее руку.
-- Мне, напротив, чем лучше, тем натуральнее.
-- А у тебя косичка, -- сказал он, осторожно поворачивая ее голову. -- Косичка. Видишь, вот тут.
Нет, нет, мы делом занимаемся.
Занятие уже не продолжалось, и они, как виноватые, отскочили друг от друга, когда Кузьма вошел доложить, что чай подан.
-- А из города приехали? -- спросил Левин у Кузьмы.
-- Только что приехали, разбираются.
-- Приходи же скорее, -- сказала она ему, уходя из кабинета, -- а то без тебя прочту письма. И давай в четыре руки играть.
Оставшись один и убрав свои тетради в новый, купленный ею портфель, он стал умывать руки в новом умывальнике с новыми, все с нею же появившимися элегантными принадлежностями.
Левин улыбался своим мыслям и неодобрительно покачивал головой на эти мысли; чувство, подобное раскаянию, мучало его.Что-то стыдное, изнеженное, капуйское, как он себе называл это, было в его теперешней жизни.
"Жить так не хорошо, -- думал он. -- Вот скоро три месяца, а я ничего почти не делаю.
Нынче почти в первый раз я взялся серьезно за работу, и что же?
Только начал и бросил.
Даже обычные свои занятия -- и те я почти оставил.
По хозяйству -- и то я почти не хожу и не езжу.
То мне жалко ее оставить, то я вижу, что ей скучно.
А я-то думал, что до женитьбы жизнь так себе, кое-как, не считается, а что после женитьбы начнется настоящая.
А вот три месяца скоро, и я никогда так праздно и бесполезно не проводил время.
Нет, это нельзя, надо начать.
Разумеется, она не виновата.
Ее не в чем было упрекнуть.
Я сам должен был быть тверже, выгородить свою мужскую независимость. А то этак можно самому привыкнуть и ее приучить...
Разумеется, она не виновата", -- говорил он себе.
Но трудно человеку недовольному не упрекать кого-нибудь другого, и того самого, кто ближе всего ему в том, в чем он недоволен.
И Левину смутно приходил в голову, что не то что она сама виновата (виноватою она ни в чем не могла быть), но виновато ее воспитание слишком поверхностное и привольное ("этот дурак Чарский: она, я знаю, хотела, но не умела остановить его").
"Да, кроме интереса к дому (это было у нее), кроме своего туалета и кроме broderie anglaise, у нее нет серьезных интересов.
Ни интереса к моему делу, к хозяйству, к мужикам, ни к музыке, в которой она довольно сильна, ни к чтению.
Она ничего не делает и совершенно удовлетворена".
Левин в душе осуждал это и не понимал еще, что она готовилась к тому периоду деятельности, который должен был наступить для нее, когда она будет в одно и то же время женой мужа, хозяйкой дома, будет носить, кормить и воспитывать детей.
Он не подумал, что она чутьем знала это и, готовясь к этому страшному труду, не упрекала себя в минутах беззаботности и счастия любви, которыми она пользовалась теперь, весело свивая свое будущее гнездо.
XVI.