Когда Левин вошел наверх, жена его сидела у нового серебряного самовара за новым чайным прибором и, посадив у маленького столика старую Агафью Михайловну с налитою ей чашкой чая, читала письмо Долли, с которою они были в постоянной и частой переписке.
-- Вишь, посадила меня ваша барыня, велела с ней сидеть, -- сказала Агафья Михайловна, дружелюбно улыбаясь на Кити.
В этих словах Агафьи Михайловны Левин прочел развязку драмы, которая в последнее время происходила методу Агафьей Михайловной и Кити.
Он видел, что, несмотря на все огорчение, причиненное Агафье Михайловне новою хозяйкой, отнявшею у нее бразды правления, Кити все-таки победила ее и заставила себя любить.
-- Вот я и прочла твое письмо, -- сказала Кити, подавая ему безграмотное письмо. -- Это от той женщины, кажется, твоего брата... -- сказала она. -- Я не прочла.
А это от моих и от Долли.
Представь!
Долли возила к Сарматским на детский бал Гришу и Таню; Таня была маркизой.
Но Левин не слушал ее; он, покраснев, взял письмо от Марьи Николаевны, бывшей любовницы брата Николая, и стал читать его.
Это было уже второе письмо от Марьи Николаевны.
В первом письме Марья Николаевна писала, что брат прогнал ее от себя без вины, и с трогательною наивностью прибавляла, что хотя она опять в нищете, но ничего не просит, не желает, а что только убивает ее мысль о том,что Николай Дмитриевич пропадет без нее по слабости своего здоровья, и просила брата следить за ним.
Теперь она писала другое.
Она нашла Николая Дмитриевича, опять сошлась с ним в Москве и с ним поехала в губернский город, где он получил место на службе.
Но что там он поссорился с начальником и поехал назад в Москву, но дорогой так заболел, что едва ли встанет, -- писала она."Все о вас поминали, да и денег больше нет".
-- Прочти, о тебе Долли пишет, -- начала было Кити улыбаясь, но вдруг остановилась, заметив переменившееся выражение лица мужа.
-- Что ты?
Что такое?
-- Она мне пишет, что Николай, брат, при смерти.
Я поеду.
Лицо Кити вдруг переменилось.
Мысли о Тане маркизой, о Долли, все это исчезло.
-- Когда же ты поедешь? -- сказала она.
-- Завтра.
-- И я с тобой, можно? -- сказала она.
-- Кити!
Ну, что это? -- с упреком сказал он.
-- Как что? -- оскорбившись за то, что он как бы с неохотой и досадой принимает ее предложение. -- От чего же мне не ехать?
Я тебе не буду мешать.
-- Я еду потому, что мой брат умирает, -- сказал Левин. -- Для чего ты...
-- Для чего?
Для того же, для чего и ты.
"И в такую для меня важную минуту она думает только о том, что ей будет скучно одной", -- подумал Левин.
И эта отговорка в деле таком важном рассердила его.
-- Это невозможно, -- сказал он строго.
Агафья Михайловна, видя, что дело доходит до ссоры, тихо поставила чашку и вышла.
Кити даже не заметила ее.
Тон, которым муж сказал последние слова, оскорбил ее в особенности тем, что он, видимо, не верил тому, что она сказала.
-- А я тебе говорю, что, если ты поедешь, и я поеду с тобой, непременно поеду, -- торопливо и гневно заговорила она. -- Почему невозможно?
Почему ты говоришь, что невозможно?
-- Потому, что ехать бог знает куда, по каким дорогам, гостиницам.
Ты стеснять меня будешь, -- говорил Левин, стараясь быть хладнокровным.
-- Нисколько.
Мне ничего не нужно.
Где ты можешь, там и я...
-- Ну, уже по одному тому, что там женщина эта, с которою ты не можешь сближаться.
-- Я ничего не знаю и знать не хочу, кто там и что.
Я знаю, что брат моего мужа умирает и муж едет к нему, и я еду с мужем, чтобы...
-- Кити!
Не рассердись.
Но ты подумай, дело это так важно, что мне больно думать, что ты смешиваешь чувство слабости, нежелания остаться одной.