Он ожидал найти физические признаки приближающейся смерти более определенными, бо'льшую слабость, бо'льшую худобу, но все-таки почти то же положение.
Он ожидал, что сам испытает то же чувство жалости к утрате любимого брата и ужаса пред смертию, которое он испытал тогда, но только в большей степени.
И он готовился на это; но нашел совсем другое.
В маленьком грязном нумере, заплеванном по раскрашенным панно стен, за тонкою перегородкой которого слышался говор, в пропитанном удушливым запахом нечистот воздухе, на отодвинутой от стены кровати лежало покрытое одеялом тело.
Одна рука этого тела была сверх одеяла, и огромная, как грабли, кисть этой руки непонятно была прикреплена к тонкой и ровной от начала до середины длинной цевке.
Голова лежала боком на подушке.
Левину видны были потные редкие волосы на висках и обтянутый, точно прозрачный лоб.
"Не может быть, чтоб это страшное тело был брат Николай", -- подумал Левин.
Но он подошел ближе, увидал лицо, и сомнение уже стало невозможно.
Несмотря на страшное изменение лица, Левину стоило взглянуть в эти живые поднявшиеся на входившего глаза, заметить легкое движение рта под слипшимися усами, чтобы понять ту страшную истину, что это мертвое тело было живой брат.
Блестящие глаза строго и укоризненно взглянули на входившего брата.
И тотчас этим взглядом установилось живое отношение между живыми.
Левин тотчас же почувствовал укоризну в устремленном на него взгляде и раскаяние за свое счастье.
Когда Константин взял его за руку, Николай улыбнулся.
Улыбка была слабая, чуть заметная, и, несмотря на улыбку, строгое выражение глаз не изменилось.
-- Ты не ожидал меня найти таким, -- с трудом выговорил он.
-- Да... нет, -- говорил Левин, путаясь в словах. -- Как же ты не дал знать прежде, то есть во время еще моей свадьбы?
Я наводил справки везде.
Надо было говорить, чтобы не молчать, а он не знал, что говорить, тем более что брат ничего не отвечал, а только смотрел, не спуская глаз, и, очевидно, вникал в значение каждого слова.
Левин сообщил брату, что жена его приехала с ним.
Николай выразил удовольствие, но сказал, что боится испугать ее своим положением.
Наступило молчание.
Вдруг Николай зашевелился и начал что-то говорить.
Левин ждал чего-нибудь особенно значительного и важного по выражению его лица, но Николай заговорил о своем здоровье.
Он обвинял доктора, жалел, что нет московского знаменитого доктора, и Левин понял, что он все еще надеялся.
Выбрав первую минуту молчания, Левин встал, желая избавиться хоть на минуту от мучительного чувства, и сказал, что пойдет приведет жену.
-- Ну, хорошо, а я велю подчистить здесь.
Здесь грязно и воняет, я думаю.
Маша! убери здесь, -- с трудом сказал больной. -- Да как уберешь, сама уйди, -- прибавил он, вопросительно глядя на брата.
Левин ничего не ответил.
Выйдя в коридор, он остановился.
Он сказал, что приведет жену, но теперь, дав себе отчет в том чувстве, которое он испытывал, он решил, что, напротив, постарается уговорить ее, чтоб она не ходила к больному.
"За что ей мучаться, как я?" -- подумал он.
-- Ну, что? Как? -- с испуганным лицом спросила Кити.
-- Ах, это ужасно, ужасно!
Зачем ты приехала? -- сказал Левин.
Кити помолчала несколько секунд, робко и жалостно глядя на мужа; потом подошла и обеими руками взялась за его локоть.
-- Костя! сведи меня к нему, нам легче будет вдвоем.
Ты только сведи меня, сведи меня, пожалуйста, и уйди, -- заговорила она. -- Ты пойми, что мне видеть тебя и не видеть его тяжелее гораздо.
Там я могу быть, может быть, полезна тебе и ему.
Пожалуйста, позволь! -- умоляла она мужа, как будто счастье жизни ее зависело от этого.
Левин должен был согласиться, и, оправившись и совершенно забыв уже про Марью Николаевну, он опять с Кити пошел к брату.
Легко ступая и беспрестанно взглядывая на мужа и показывая ему храброе и сочувственное лицо, она вошла в комнату больного и, неторопливо повернувшись, бесшумно затворила дверь.
Неслышными шагами она быстро подошла к одру больного и, зайдя так, чтоб ему не нужно было поворачивать головы, тотчас же взяла в свою свежую молодую руку остов его огромной руки, пожала ее и с той, только женщинам свойственною, не оскорбляющею и сочувствующею тихою оживленностью начала говорить с ним.
-- Мы встречались, но не были знакомы, в Содене, -- сказала она. -- Вы не думали, что я буду ваша сестра.
-- Вы бы не узнали меня? -- сказал он с просиявшею при ее входе улыбкой.
-- Нет, я узнала бы.
Как хорошо вы сделали, что дали нам знать!
Не было дня, чтобы Костя не вспоминал о вас и не беспокоился.
Но оживление больного продолжалось недолго.