Еще она не кончила говорить, как на лице его установилось опять строгое укоризненное выражение зависти умирающего к живому.
-- Я боюсь, что вам здесь не совсем хорошо, -- сказала она, отворачиваясь от его пристального взгляда и оглядывая комнату. -- Надо будет спросить у хозяина другую комнату, -- сказала она мужу, -- и потом чтобы нам ближе быть.
XVIII.
Левин не мог спокойно смотреть на брата, не мог быть сам естествен и спокоен в его присутствии.
Когда он входил к больному, глаза и внимание его бессознательно застилались, и он не видел и не различал подробностей положения брата.
Он слышал ужасный запах, видел грязь, беспорядок и мучительное положение и стоны и чувствовал, что помочь этому нельзя.
Ему и в голову не приходило подумать, чтобы разобрать все подробности состояния больного, подумать о том, как лежало там, под одеялом, это тело, как, сгибаясь, уложены были эти исхудалые голени, кострецы, спина и нельзя ли как-нибудь лучше уложить их, сделать что-нибудь, чтобы было хоть не лучше, но менее дурно.
Его мороз пробирал по спине, когда он начинал думать о всех этих подробностях.
Он был убежден несомненно, что ничего сделать нельзя ни для продления жизни, ни для облегчения страданий.
Но сознание того, что он признает всякую помощь невозможною, чувствовалось больным и раздражало его.
И потому Левину было еще тяжелее.
Быть в комнате больного было для него мучительно, не быть еще хуже.
И он беспрестанно под разными предлогами выходил и опять входил, не в силах будучи оставаться одним.
Но Кити думала, чувствовала и действовала совсем не так.
При виде больного ей стало жалко его.
И жалость в ее женской душе произвела совсем не то чувство ужаса и гадливости, которое она произвела в ее муже, а потребность действовать, узнать все подробности его состояния и помочь им.
И так как в ней не было ни малейшего сомнения, что она должна помочь ему, она не сомневалась и в том, что это можно, и тотчас же принялась за дело.
Те самые подробности, одна мысль о которых приводила ее мужа в ужас, тотчас же обратили ее внимание.
Она послала за доктором, послала в аптеку, заставила приехавшую с ней девушку и Марью Николаевну месть, стирать пыль, мыть, что-то сама обмывала, промывала, что-то подкладывала под одеяло.
Что-то по ее распоряжению вносили и уносили из комнаты больного.
Сама она несколько раз ходила в свой нумер, не обращая внимания на проходивших ей навстречу господ, доставала и приносила простыни, наволочки, полотенцы, рубашки.
Лакей, подававший в общей зале обед инженерам, несколько раз с сердитым лицом приходил на ее зов и не мог не исполнить ее приказания, так как она с такою ласковою настоятельностью отдавала их, что никак нельзя было уйти от нее.
Левин не одобрял этого всего: он не верил, чтоб из этого вышла какая-нибудь польза для больного.
Более же всего он боялся, чтобы больной не рассердился.
Но больной, хотя и, казалось, был равнодушен к этому, не сердился, а только стыдился, вообще же как будто интересовался тем, что она над ним делала.
Вернувшись от доктора, к которому посылала его Кити, Левин, отворив дверь, застал больного в ту минуту, как ему по распоряжению Кити переменяли белье.
Длинный белый остов спины с огромными выдающимися лопатками и торчащими ребрами и позвонками был обнажен, и Марья Николаевна с лакеем запутались в рукаве рубашки и не могли направить в него длинную висевшую руку.
Кити, поспешно затворившая дверь за Левиным, не смотрела в ту сторону; но больной застонал, и она быстро направилась к нему.
-- Скорее же, -- сказала она.
-- Да не ходите, -- проговорил сердито больной, -- я сам...
-- Что говорите? -- переспросила Марья Николаевна.
Но Кити расслышала и поняла, что ему совестно и неприятно было быть обнаженным при ней.
-- Я не смотрю, не смотрю! -- сказала она, поправляя руку. -- Марья Николаевна, а вы зайдите с той стороны, поправьте, -- прибавила она.
-- Поди, пожалуйста, у меня в маленьком мешочке сткляночку, -- обратилась она к мужу, -- знаешь, в боковом карманчике, принеси, пожалуйста, а покуда здесь уберут совсем.
Вернувшись со стклянкой, Левин нашел уже больного уложенным и все вокруг него совершенно измененным.
Тяжелый запах заменился запахом уксуса с духами, который, выставив губы и раздув румяные щеки, Кити прыскала в трубочку.
Пыли нигде не было видно, под кроватью был ковер.
На столе стояли аккуратно стклянки, графин и сложено было нужное белье и работа broderie anglaise Кити.
На другом столе, у кровати больного, было питье, свеча и порошки.
Сам больной, вымытый и причесанный, лежал на чистых простынях, на высоко поднятых подушках, в чистой рубашке с белым воротником около неестественно тонкой шеи и с новым выражением надежды, не спуская глаз, смотрел на Кити.
Привезенный Левиным и найденный в клубе доктор был не тот, который лечил Николая Левина и которым тот был недоволен.
Новый доктор достал трубочку и прослушал больного, покачал головой, прописал лекарство и с особенною подробностью объяснил сначала, как принимать лекарство, потом -- какую соблюдать диету.
Он советовал яйца сырые или чуть сваренные и сельтерскую воду с парным молоком известной температуры.
Когда доктор уехал, больной что-то сказал брату; но Левин расслышал только последние слова: "твоя Катя", по взгляду же, с которым он посмотрел на нее, Левин понял, что он хвалил ее.
Он подозвал и Катю, как он звал ее.
-- Мне гораздо уж лучше, -- сказал он. -- Вот с вами я бы давно выздоровел.
Как хорошо! -- Он взял ее руку и потянул ее к своим губам, но, как бы боясь, что это ей неприятно будет, раздумал, выпустил и только погла-- дил ее.
Кити взяла эту руку обеими руками и пожала ее.
-- Теперь переложите меня на левую сторону и идите спать, -- проговорил он.
Никто не расслышал того, что он сказал, одна Кити поняла.