-- Этого не может быть... простите меня...
Как за минуту тому назад она была близка ему, как важна для его жизни!
И как теперь она стала чужда и далека ему!
-- Это не могло быть иначе, -- сказал он, не глядя на нее.
Он поклонился и хотел уйти...
XIV.
Но в это самое время вышла княгиня.
На лице ее изобразился ужас, когда она увидела их одних и их расстроенные лица.
Левин поклонился ей и ничего не сказал.
Кити молчала, не поднимая глаз.
"Слава богу, отказала", -- подумала мать, и лицо ее просияло обычной улыбкой, с которою она встречала по четвергам гостей.
Она села и начала расспрашивать Левина о его жизни в деревне.
Он сел опять, ожидая приезда гостей, чтоб уехать незаметно.
Через пять минут вошла подруга Кити, прошлую зиму вышедшая замуж, графиня Нордстон.
Это была сухая, желтая, с черными блестящими глазами, болезненная и нервная женщина.
Она любила Кити, и любовь ее к ней, как и всегда любовь замужних к девушкам, выражалась в желании выдать Кити по своему идеалу счастья замуж, и потому желала выдать ее за Вронского.
Левин, которого она в начале зимы часто у них встречала, был всегда неприятен ей.
Ее постоянное и любимое занятие при встрече с ним состояло в том, чтобы шутить над ним.
-- Я люблю, когда он с высоты своего величия смотрит на меня: или прекращает свой умный разговор со мной, потому что я глупа, или снисходит.
Я это очень люблю: снисходит до меня!
Я очень рада, что он меня терпеть не может, -- говорила она о нем.
Она была права, потому что действительно Левин терпеть ее не мог и презирал за то, чем она гордилась и что ставила себе в достоинство, -- за ее нервность, за ее утонченное презрение и равнодушие ко всему грубому и житейскому.
Между Нордстон и Левиным установилось то нередко встречающееся в свете отношение, что два человека, оставаясь по внешности в дружелюбных отношениях, презирают друг друга до такой степени, что не могут даже серьез-- но обращаться друг с другом и не могут даже быть оскорблены один другим.
Графиня Нордстон тотчас же накинулась на Левина.
-- А! Константин Дмитрич!
Опять приехали в наш развратный Вавилон, -- сказала она, подавая ему крошечную желтую руку и вспоминая его слова, сказанные как-то в начале зимы, что Москва есть Вавилон. -- Что, Вавилон исправился или вы испортились? -- прибавила она, с усмешкой оглядываясь на Кити.
-- Мне очень лестно, графиня, что вы так помните мои слова, -- отвечал Левин, умевший оправиться и сейчас же по привычке входя в свое шуточное отношение к графине Нордстон. -- Верно, они на вас очень сильно действуют.
-- Ах, как же!
Я все записываю.
Ну что, Кити, ты опять каталась на коньках?..
И она стала говорить с Кити.
Как ни неловко было Левину уйти теперь, ему все-таки легче было сделать эту неловкость, чем остаться весь вечер и видеть Кити, которая изредка взглядывала на него и избегала его взгляда.
Он хотел встать, но княгиня, заметив, что он молчит, обратилась к нему:
-- Вы надолго приехали в Москву?
Ведь вы, кажется, мировым земством занимаетесь, и вам нельзя надолго.
-- Нет, княгиня, я не занимаюсь более земством, -- сказал он. -- Я приехал на несколько дней.
"Что-то с ним особенное, -- подумала графиня Нордстон, вглядываясь в его строгое, серьезное лицо, -- что-то он не втягивается в свои рассуждения.
Но я уж выведу его.
Ужасно люблю сделать его дураком пред Кити, и сделаю".
-- Константин Дмитрич, -- сказала она ему, -- растолкуйте мне, пожалуйста, что такое значит, -- вы все это знаете, -- у нас в калужской деревне все мужики и все бабы все пропили, что у них было, и теперь ничего нам не платят.
Что это значит?
Вы так хвалите всегда мужиков.
В это время еще дама вошла в комнату, и Левин встал.
-- Извините меня, графиня, но я, право, ничего этого не знаю и ничего не могу вам сказать, -- сказал он и оглянулся на входившего вслед за дамой военного.
"Это должен быть Вронский", -- подумал Левин и, чтоб убедиться в этом, взглянул на Кити.
Она уже успела взглянуть на Вронского и оглянулась на Левина.
И по одному этому взгляду невольно просиявших глаз ее Левин понял, что она любила этого человека, понял так же верно, как если б она сказала ему это словами.
Но что же это за человек?
Теперь, -- хорошо ли это, дурно ли, -- Левин не мог не остаться, ему нужно было узнать, что за человек был тот, кого она любила.
Есть люди, которые, встречая своего счастливого в чем бы то ни было соперника, готовы сейчас же отвернуться от всего хорошего, что есть в нем, и видеть в нем одно дурное; есть люди, которые, напротив, более всего желают найти в этом счастливом сопернике те качества, которыми он победил их и ищут в нем со щемящею болью в сердце одного хорошего.