-- Да, вот эта женщина, Марья Николаевна, не умела устроить всего этого, -- сказал Левин. -- И... должен признаться, что я очень, очень рад, что ты приехала.
Ты такая чистота, что... -- Он взял ее руку и не поцеловал (целовать ее руку в этой близости смерти ему казалось непристойным), а только пожал ее с виноватым выражением, глядя в ее просветлевшие глаза.
-- Тебе бы так мучительно было одному, -- сказала она и, подняв высоко руки, которые закрывали ее покрасневшие от удовольствия щеки, свернула на затылке косы и зашпилила их. -- Нет, -- продолжала она, -- она не знала...
Я, к счастию, научилась многому в Содене.
-- Неужели там такие же были больные?
-- Хуже.
-- Для меня ужасно то, что я не могу не видеть его, каким он был молодым...
Ты не поверишь, какой он был прелестный юноша, но я не понимал его тогда.
-- Очень, очень верю.
Как я чувствую, мы бы дружны были с ним, -- сказала она и испугалась за то, что сказала, оглянулась на мужа, и слезы выступили ей на глаза.
-- Да, были бы, -- сказал он грустно. -- Вот именно один из тех людей, о которых говорят, что они не для этого мира.
-- Однако нам много предстоит дней, надо ложиться, -- сказала Кити, взглянув на свои крошечные часы.
XX.
СМЕРТЬ.
На другой день больного причастили и соборовали.
Во время обряда Николай Левин горячо молился.
В больших глазах его, устремленных на поставленный на ломберном, покрытом цветною салфеткой столе образ, выражалась такая страстная мольба и надежда, что Левину было ужасно смотреть на это.
Левин знал, что эта страстная мольба и надежда сделают только еще тяжелее для него разлуку с жизнью, которую он так любил.
Левин знал брата и ход его мыслей; он знал, что неверие его произошло не потому, что ему легче было жить без веры, но потому, что шаг за шагом современно-научные объяснения явлений мира вытеснили верования, и потому он знал, что теперешнее возвращение его не было законное, совершившееся путем той же мысли, но было только временное, корыстное, с безумною надеждой исцеления.
Левин знал тоже, что Кити усилила эту надежду еще рассказами о слышанных ею необыкновенных исцелениях.
Все это знал Левин, и ему мучительно больно было смотреть на этот умоляющий, полный надежды взгляд и на эту исхудалую кисть руки, с трудом поднимающуюся и кладущую крестное знамение на туго обтянутый лоб, на эти выдающиеся плечи и хрипящую пустую грудь, которые уже не могли вместить в себе той жизни, о которой больной просил.
Во время таинства Левин молился тоже и делал то, что он, неверующий, тысячу раз делал.
Он говорил, обращаясь к богу:
"Сделай, если ты существуешь, то, чтоб исцелился этот человек (ведь это самое повторялось много раз), и ты спасешь его и меня".
После помазания больному стало вдруг гораздо лучше.
Он не кашлял ни разу в продолжение часа, улыбался, целовал руку Кити, со слезами благодаря ее, и говорил, что ему хорошо, нигде не больно и что он чувствует аппетит и силу.
Он даже сам поднялся, когда ему принесли суп, и попросил еще котлету.
Как ни безнадежен он был, как ни очевидно было при взгляде на него, что он не может выздороветь, Левин и Кити находились этот час в одном и том же счастливом и робком, как бы не ошибиться, возбуждении.
-- Лучше. -- Да, гораздо. -- Удивительно. -- Ничего нет удивительного. -- Все-таки лучше, -- говорили они шепотом, улыбаясь друг другу.
Обольщение это было непродолжительно.
Больной заснул спокойно, но чрез полчаса кашель разбудил его.
И вдруг исчезли все надежды и в окружающих его и в нем самом.
Действительность страдания, без сомнения, даже без воспоминаний о прежних надеждах, разрушила их в Левине и Кити и в самом больном.
Не поминая даже о том, чему он верил полчаса назад, как будто совестно и вспоминать об этом, он потребовал, чтоб ему дали йоду для вдыхания в склянке, покрытой бумажкой с проткнутыми дырочками.
Левин подал ему банку, и тот же взгляд страстной надежды, с которою он соборовался, устремился теперь на брата, требуя от него подтверждения слов доктора о том, что вдыхания йода производят чудеса.
-- Что, Кати нет? -- прохрипел он, оглядываясь, когда Левин неохотно подтвердил слова доктора. -- Нет, так можно сказать...
Для нее я проделал эту комедию.
Она такая милая, но уже нам с тобою нельзя обманывать себя.
Вот этому я верю, -- сказал он и, сжимая склянку костлявой рукой, стал дышать над ней.
В восьмом часу вечера Левин с женою пил чай в своем нумере, когда Марья Николаевна, запыхавшись, прибежала к ним.
Она была бледна, и губы ее дрожали.
-- Умирает! -- прошептала она. -- Я боюсь, сейчас умрет.
Оба побежали к нему.
Он, поднявшись, сидел, облокотившись рукой, на кровати, согнув свою длинную спину и низко опустив голову.
-- Что ты чувствуешь? -- спросил шепотом Левин после молчания.
-- Чувствую, что отправляюсь, -- с трудом, но с чрезвычайною определенностью, медленно выжимая из себя слова, проговорил Николай.
Он не поднимал головы, но только направлял глаза вверх, не достигая ими лица брата. -- Катя, уйди!-- проговорил он еще.
Левин вскочил и повелительным шепотом заставил ее выйти.
-- Отправляюсь, -- сказал он опять.
-- Почему ты думаешь? -- сказал Левин, чтобы сказать что-нибудь.