Был один университетский товарищ, с которым он сблизился после и с которым он мог бы поговорить о личном горе; но товарищ этот был попечителем в дальнем учебном округе.
Из лиц же, бывших в Петербурге, ближе и возможнее всех были правитель канцелярии и доктор.
Михаил Васильевич Слюдин, правитель дел, был простой, умный, добрый и нравственный человек, и в нем Алексей Александрович чувствовал личное к себе расположение; но пятилетняя служебная их деятельность положила между ними преграду для душевных объяснений.
Алексей Александрович, окончив подписку бумаг, долго молчал, взглядывая на Михаила Васильевича,и несколько раз пытался, но не мог заговорить.
Он приготовил уже фразу:
"Вы слышали о моем горе?"
Но кончил тем, что сказал, как и обыкновенно:
"Так вы это приготовите мне", -- и с тем отпустил его.
Другой человек был доктор, который тоже был хорошо расположен к нему; но между ними уже давно было молчаливым соглашением признано, что оба завалены делами и обоим надо торопиться.
О женских своих друзьях и о первейшем из них, о графине Лидии Ивановне, Алексей Александрович не думал.
Все женщины, просто как женщины, были страшны и противны ему.
XXII.
Алексей Александрович забыл о графине Лидии Ивановне, но она не забыла его.
В эту самую тяжелую минуту одинокого отчаяния она приехала к нему и без доклада вошла в его кабинет.
Она застала его в том же положении, в котором он сидел, опершись головой на обе руки.
-- J'ai force la consigne, -- сказала она,входя быстрыми шагами и тяжело дыша от волнения и быстрого движения. -- Я все слышала!
Алексей Александрович!
Друг мой! -- продолжала она, крепко обеими руками пожимая его руку и глядя ему в глаза своими прекрасными задумчивыми глазами.
Алексей Александрович, хмурясь, привстал и, выпростав от нее руку, подвинул ей стул.
-- Не угодно ли, графиня?
Я не принимаю, потому что я болен, графиня, -- сказал он, и губы его задрожали.
-- Друг мой! -- повторила графиня Лидия Ивановна, не спуская с него глаз, и вдруг брови ее поднялись внутренними сторонами, образуя треугольник на лбу; некрасивое желтое лицо ее стало еще некрасивее; но Алексей Александрович почувствовал, что она жалеет его и готова плакать.
И на него нашло умиление: он схватил ее пухлую руку и стал целовать ее.
-- Друг мой! -- сказала она прерывающимся от волнения голосом. -- Вы не должны отдаваться горю.
Горе ваше велико, но вы должны найти утешение.
-- Я разбит, я убит, я не человек более!-- сказал Алексей Александрович, выпуская ее руку, но продолжая глядеть в ее наполненные слезами глаза. -- Положение мое тем ужасно, что я не нахожу нигде, в самом себе не нахожу точки опоры.
-- Вы найдете опору, ищите ее не во мне, хотя я прошу вас верить в мою дружбу, -- сказала она со вздохом. -- Опора наша есть любовь, та любовь, которую Он завещал нам.
Бремя Его легко, -- сказала она с тем восторженным взглядом, который так знал Алексей Александрович. -- Он поддержит вас и поможет вам.
Несмотря на то, что в этих словах было то умиление пред своими высокими чувствами и было то, казавшееся Алексею Александровичу излишним, новое, восторженное, недавно распространившееся в Петербурге мистическое настроение, Алексею Александровичу приятно было это слышать теперь.
-- Я слаб.
Я уничтожен.
Я ничего не предвидел и теперь ничего не понимаю.
-- Друг мой, -- повторяла Лидия Ивановна.
-- Не потеря того, чего нет теперь, не это, -- продолжал Алексей Александрович. -- Я не жалею.
Но я не могу не стыдиться пред людьми за то по-- ложение, в котором нахожусь.
Это дурно, но я не могу. я не могу.
-- Не вы совершили тот высокий поступок прощения, которым я восхищаюсь и все, но Он, обитая в вашем сердце, -- сказала графиня Лидия Ивановна, восторженно поднимая глаза, -- и потому вы не можете стыдиться своего поступка.
Алексей Александрович нахмурился и, загнув руки, стал трещать пальцами.
-- Надо знать все подробности, -- сказал он тонким голосом. -- Силы человека имеют пределы, графиня, и я нашел предел своих.
Целый день нынче я должен был делать распоряжения, распоряжения по дому, вытекавшие (он налег на слово вытекавшие) из моего нового, одинокого положения.
Прислуга, гувернантка, счеты...
Этот мелкий огонь сжег меня, я не в силах был выдержать.
За обедом... я вчера едва не ушел от обеда.
Я не мог перенести того, как сын мой смотрел на меня.
Он не спрашивал меня о значении всего этого, но он хотел спросить, и я не мог выдержать этого взгляда.
Он боялся смотреть на меня, но этого мало...
Алексей Александрович хотел упомянуть про счет, который принесли ему, но голос его задрожал,и он остановился.
Про этот счет, на синей бумаге, за шляпку, ленты, он не мог вспомнить без жалости к самому себе.
-- Я понимаю, друг мой, -- сказала графиня Лидия Ивановна. -- Я все понимаю.
Помощь и утешение вы найдете не во мне, но я все-таки приехала только затем, чтобы помочь вам, если могу.