И Сережа всегда с отцом старался притвориться этим самым книжным мальчиком.
-- Ты понимаешь это, я надеюсь? -- сказал отец.
-- Да, папа, -- отвечал Сережа, притворяясь воображаемым мальчиком.
Урок состоял в выучиванье наизусть нескольких стихов из Евангелия и повторении начала Ветхого завета.
Стихи из Евангелия Сережа знал порядочно, но в ту минуту как он говорил их, он загляделся на кость лба отца, которая загибалась так круто у виска, что он запутался и конец одного стиха на одинаковом слове переставил к началу другого.
Для Алексея Александровича было очевидно, что он не понимал того, что говорил, и это раздражило его.
Он нахмурился и начал объяснять то, что Сережа уже много раз слышал и никогда не мог запомнить, потому что слишком ясно понимал -- вроде того, что "вдруг" есть обстоятельство образа действия.
Сережа испуганным взглядом смотрел на отца и думал только об одном: заставит или нет отец повторить то, что он сказал, как это иногда бывало.
И эта мысль так пугала Сережу, что он уже ничего не понимал.
Но отец не заставил повторить и перешел к уроку из Ветхого завета.
Сережа рассказал хорошо самые события, но, когда надо было отвечать на вопросы о том, что прообразовали некоторые события, он ничего не знал, несмотря на то, что был уже наказан за этот урок.
Место же, где он уже ничего не мог сказать и мялся, и резал стол, и качался на стуле, было то, где ему надо было сказать о допотопных патриархах.
Из них он никого не знал, кроме Еноха, взятого живым на небо.
Прежде он помнил имена, но теперь забыл совсем, в особенности потому, что Енох был любимое его лицо изо всего Ветхого завета, и ко взятию Еноха живым на небо в голове его привязывался целый длинный ход мысли, которому он и предался теперь, остановившимися глазами глядя на цепочку часов отца и до половины застегнутую пуговицу жилета.
В смерть, про которую ему так часто говорили, Сережа не верил совершенно.
Он не верил в то, что любимые им люди могут умереть, и в особен-- ности в то, что он сам умрет.
Это было для него совершенно невозможно и непонятно.
Но ему говорили, что все умрут; он спрашивал даже людей, которым верил, и те подтверждали это; няня тоже говорила, хотя и неохотно.
Но Енох не умер, стало быть не все умирают.
"И почему же и всякий не может так же заслужить пред богом и быть взят живым на небо?" -- думал Сережа.
Дурные, то есть те, которых Сережа не любил, -- те могли умереть, но хорошие все могут быть как Енох.
-- Ну, так какие же патриархи?
-- Енох, Енос.
-- Да уж это ты говорил.
Дурно, Сережа, очень дурно.
Если ты не стараешься узнать того, что нужнее всего для христианина, -- сказал отец, вставая, -- то что же может занимать тебя?
Я недоволен тобой, и Петр Игнатьич (это был главный педагог) недоволен тобой...
Я должен наказать тебя.
Отец и педагог были оба недовольны Сережей, и действительно он учился очень дурно.
Но никак нельзя было сказать, чтоб он был неспособный мальчик.
Напротив, он был много способнее тех мальчиков, которых педагог ставил в пример Сереже.
С точки зрения отца, он не хотел учиться тому, чему его учили.
В сущности же он не мог этому учиться.
Он не мог потому, что в душе его были требования, более для него обязательные, чем те, которые заявляли отец и педагог.
Эти требования были в противоречии, и он прямо боролся с своими воспитателями.
Ему было девять лет, он был ребенок; но душу свою он знал, она была дорога ему, он берег ее, как веко бережет глаз, и без ключа любви никого не пускал в свою душу.
Воспитатели его жаловались, что он не хотел учиться, а душа его была переполнена жаждой познания.
И он учился у Капитоныча, у няни, у Наденьки, у Василия Лукича, а не у учителей.
Та вода, которую отец и педагог ждали на свои колеса, давно уже просочилась и работала в другом месте.
Отец наказал Сережу, не пустив его к Наденьке, племяннице Лидии Ивановны; но это наказание оказалось к счастию для Сережи.
Василий Лукич был в духе и показал ему, как делать ветряные мельницы.
Целый вечер прошел за работой и мечтами о том, как можно сделать такую мельницу, чтобы на ней вертеться: схватиться руками за крылья или привязать себя -- и вертеться.
О матери Сережа не думал весь вечер, но, уложившись в постель, он вдруг вспомнил о ней и помолился своими словами о том, чтобы мать его завтра, к его рождению, перестала скрываться и пришла к нему.
-- Василий Лукич, знаете, о чем я лишнее, не в счет, помолился?
-- Чтоб учиться лучше?
-- Нет.
-- Игрушки?
-- Нет.
Не угадаете.
Отличное, но секрет!