-- Барыня, голубушка!-- заговорила няня, подходя к Анне и целуя ее руки и плечи. -- Вот бог привел радость нашему новорожденному.
Ничего-то вы не переменились.
-- Ах, няня, милая, я не знала, что вы в доме, -- на минуту очнувшись, сказала Анна.
-- Я не живу, я с дочерью живу, я поздравить пришла, Анна Аркадьевна, голубушка!
Няня вдруг заплакала и опять стала целовать ее руку.
Сережа, сияя глазами и улыбкой и держась одною рукой за мать, другою за няню, топотал по ковру жирными голыми ножками.
Нежность любимой няни к матери приводила его в восхищенье.
-- Мама!
Она часто ходит ко мне,и когда придет... -- начал было он, но остановился, заметив, что няня шепотом что-то сказала матери и что на лице матери выразились испуг и что-то похожее на стыд, что так не шло к матери.
Она подошла к нему.
-- Милый мой! -- сказала она.
Она не могла сказать прощай, но выражение ее лица сказало это, и он понял. -- Милый, милый Кутик!-- проговорила она имя, которым звала его маленьким, -- ты не забудешь меня?
Ты... -- но больше она не могла говорить.
Сколько потом она придумывала слов, которые она могла сказать ему!
А теперь она ничего не умела и не могла сказать.
Но Сережа понял все, что она хотела сказать ему.
Он понял, что она была несчастлива и любила его.
Он понял даже то, что шепотом говорила няня.
Он слышал слова: "Всегда в девятом часу", и он понял, что это говорилось про отца и что матери с отцом нельзя встречаться.
Это он понимал, но одного он не мог понять: почему на ее лице показались испуг и стыд?..
Она не виновата, а боится его и стыдится чего-то.
Он хотел сделать вопрос, который разъяснил бы ему это сомнение, но не смел этого сделать: он видел, что она страдает, и ему было жаль ее.
Он молча прижался к ней и шепотом сказал:
-- Еще не уходи.
Он не скоро придет.
Мать отстранила его от себя, чтобы понять, то ли он думает, что говорит, и в испуганном выражении его лица она прочла, что он не только говорил об отце, но как бы спрашивал ее, как ему надо об отце думать.
-- Сережа, друг мой, -- сказала она, -- люби его, он лучше и добрее меня, и я пред ним виновата.
Когда ты вырастешь, ты рассудишь.
-- Лучше тебя нет!.. -- с отчаянием закричал он сквозь слезы и, схватив ее за плечи, изо всех сил стал прижимать ее к себе дрожащими от напряжения руками.
-- Душечка, маленький мой! -- проговорила Анна и заплакала так же слабо, по-детски, как плакал он.
В это время дверь отворилась, вошел Василий Лукич.
У другой двери послышались шаги, и няня испуганным шепотом сказала:
-- Идет, -- и подала шляпу Анне.
Сережа опустился в постель и зарыдал, закрыв лицо руками.
Анна отняла эти руки, еще раз поцеловала его мокрое лицо и быстрыми шагами вышла в дверь.
Алексей Александрович шел ей навстречу.
Увидав ее, он остановился и наклонил голову.
Несмотря на то, что она только что говорила, что он лучше и добрее ее, при быстром взгляде, который она бросила на него, охватив всю его фигуру со всеми подробностями, чувства отвращения и злобы к нему и зависти за сына охватили ее.
Она быстрым движением опустила вуаль и, прибавив шагу, почти выбежала из комнаты.
Она не успела и вынуть и так и привезла домой те игрушки, которые она с такою любовью и грустью выбирала вчера в лавке.
XXXI.
Как ни сильно желала Анна свиданья с сыном, как ни давно думала о том и готовилась к тому, она никак не ожидала, чтоб это свидание так сильно подействовало на нее.
Вернувшись в свое одинокое отделение в гостинице, она долго не могла понять, зачем она здесь.
"Да, все это кончено, и я опять одна", -- сказала она себе и, не снимая шляпы, села на стоявшее у камина кресло.
Уставившись неподвижными глазами на бронзовые часы, стоявшие на столе между окон, она стала думать.
Девушка-француженка, привезенная из-за границы, вошла предложить ей одеваться.
Она с удивлением посмотрела на нее и сказала:
-- После.
Лакей предложил кофе.
-- После, -- сказала она.