Он пожал плечами с видом недоумения и отчаяния.
-- Но разве вы не знаете... -- начал было он.
-- Да я не хочу знать! -- почти вскрикнула она. -- Не хочу.
Раскаиваюсь я в том, что сделала?
Нет, нет и нет.
И если б опять то же, сначала, то было бы то же.
Для нас, для меня и для вас, важно только одно: любим ли мы друг друга.
А других нет соображений.
Для чего мы живем здесь врозь и не видимся?
Почему я не могу ехать.
Я тебя люблю, и мне все равно, -- сказала она по-русски, с особенным, непонятным ему блеском глаз взглянув на него, -- если ты не изменился.
Отчего же ты не смотришь на меня?
Он посмотрел на нее.
Он видел всю красоту ее лица и наряда, всегда так шедшего к ней.
Но теперь именно красота и элегантность ее были то самое, что раздражало его.
-- Чувство мое не может измениться, вы знаете, но я прошу не ездить, умоляю вас, -- сказал он опять по-французски с нежною мольбой в голосе, но с холодностью во взгляде.
Она не слышала слов, но видела холодность взгляда и с раздражением отвечала:
-- А я прошу вас объявить, почему я не должна ехать.
-- Потому, что это может причинить вам то... -- он замялся.
-- Ничего не понимаю.
Яшвин n'est pas compromettant, и княжна Варвара ничем не хуже других.
А вот и она.
XXXIII.
Вронский в первый раз испытывал против Анны чувство досады, почти злобы за ее умышленное непонимание своего положения.
Чувство это усиливалось еще тем, что он не мог выразить ей причину своей досады.
Если б он сказал ей прямо то, что он думал, то он сказал бы:
"В этом наряде, с известной всем княжной появиться в театре -- значило не только признать свое положение погибшей женщины, но и бросить вызов свету, то есть навсегда отречься от него".
Он не мог сказать ей это.
"Но как она может не понимать этого, и что в ней делается?" -- говорил он себе.
Он чувствовал, как в одно и то же время уважение его к ней уменьшалось и увеличивалось сознание ее красоты.
Нахмуренный вернулся он в свой номер и, подсев к Яшвину, вытянувшему свои длинные ноги на стул и пившему коньяк с сельтерской водой, велел себе подать того же.
-- Ты говоришь, Могучий Ланковского.
Это лошадь хорошая, и я советую тебе купить, -- сказал Яшвин, взглянув на мрачное лицо товарища. -- У него вислозадина, но ноги и голова -- желать лучше нельзя.
-- Я думаю, что возьму, -- отвечал Вронский.
Разговор о лошадях занимал его, но ни на минуту он не забывал Анны, невольно прислушивался к звукам шагов по коридору и поглядывал на часы на камине.
-- Анна Аркадьевна приказала доложить, что они поехали в театр.
Яшвин, опрокинув еще рюмку коньяку в шипящую воду, выпил и встал, застегиваясь.
-- Что ж? поедем, -- сказал он, чуть улыбаясь под усами и показывая этою улыбкой, что понимает причину мрачности Вронского, но не придает ей значения.
-- Я не поеду, -- мрачно отвечал Вронский.
-- А мне надо, я обещал.
Ну, до свиданья.
А то приезжай в кресла, Красинского кресло возьми, -- прибавил Яшвин, выходя.
-- Нет, мне дело есть.
"С женою забота, с не-женою еще хуже", -- подумал Яшвин, выходя из гостиницы.
Вронский, оставшись один, встал со стула и принялся ходить по комнате.
"Да нынче что?
Четвертый абонемент...
Егор с женою там и мать, вероятно.
Это значит -- весь Петербург там.
Теперь она вошла, сняла шубку и вышла на свет.