Еще поварите, Агафья Михайловна.
-- Эти мухи! -- сердито сказала Агафья Михайловна. -- Все то же будет, -- прибавила она.
-- Ах, как он мил, не пугайте его! -- неожиданно сказала Кити, глядя на воробья, который сел на перила и, перевернув стерженек малины, стал клевать его.
-- Да, но ты бы подальше от жаровни, -- сказала мать.
-- A propos de Варенька, -- сказала Кити по-французски, как они и все время говорили, чтоб Агафья Михайловна не понимала их. -- Вы знаете, maman, что я нынче почему-то жду решения.
Вы понимаете какое.
Как бы хорошо было!
-- Однако какова мастерица сваха! -- сказала Долли. -- Как она осторожно и ловко сводит их...
-- Нет, скажите, maman, что вы думаете?
-- Да что же думать?
Он (он разумелся Сергей Иванович) мог всегда сделать первую партию в России; теперь он уж не так молод, но все-таки, я знаю, за него и теперь пошли бы многие...
Она очень добрая, но он мог бы...
-- Нет, вы поймите, мама, почему для него и для нее лучше нельзя придумать.
Первое -- она прелесть! -- сказала Кити, загнув один палец.
-- Она очень нравится ему, это верно, -- подтвердила Долли.
-- Потом он такое занимает положение в свете, что ему ни состояние, ни положение в свете его жены совершенно не нужны.
Ему нужно одно -- хорошую, милую жену, спокойную.
-- Да, уж с ней можно быть спокойным, -- подтвердила Долли.
-- Третье, чтоб она его любила.
И это есть... То есть это так бы хорошо было!.. Жду, что вот они явятся из леса; и все решится.
Я сейчас увижу по глазам.
Я бы так рада была!
Как ты думаешь, Долли?
-- Да ты не волнуйся.
Тебе совсем не нужно волноваться, -- сказала мать.
-- Да я не волнуюсь, мама.
Мне кажется, что он нынче сделает предложение.
-- Ах, это так странно, как и когда мужчина делает предложение...
Есть какая-то преграда, и вдруг она прорвется, -- сказала Долли, задумчиво улыбаясь и вспоминая свое прошедшее со Степаном Аркадьичем.
-- Мама, как вам папа сделал предложение? -- вдруг спросила Кити.
-- Ничего необыкновенного не было, очень просто, -- отвечала княгиня, но лицо ее все просияло от этого воспоминания.
-- Нет, но как?
Вы все-таки его любили, прежде чем вам позволили говорить?
Кити испытывала особенную прелесть в том, что она с матерью теперь могла говорить, как с равною, об этих самых главных вопросах в жизни женщины.
-- Разумеется, любила; он ездил к нам в деревню.
-- Но как решилось? Мама?
-- Ты думаешь, верно, что вы что-нибудь новое выдумали?
Все одно и то же: решилось глазами, улыбками...
-- Как вы это хорошо сказали, мама!
Именно глазами и улыбками, -- подтвердила Долли.
-- Но какие слова он говорил?
-- Какие тебе Костя говорил?
-- Он писал мелом.
Это было удивительно...
Как это мне давно кажется! -- сказала она.
И три женщины задумались об одном и том же.
Кити первая прервала молчание.
Ей вспомнилась вся эта последняя пред ее замужеством зима и ее увлечение Вронским.
-- Одно... это прежняя пассия Вареньки, -- сказала она, по естественной связи мысли вспомнив об этом. -- Я хотела сказать как-нибудь Сергею Ивановичу, приготовить его.
Они, все мужчины, -- прибавила она, -- ужасно ревнивы к нашему прошедшему.