-- Не все, -- сказала Долли. -- Ты это судишь по своему мужу.
Он до сих пор мучается воспоминанием о Вронском.
Да? Правда ведь?
-- Правда, -- задумчиво улыбаясь глазами, отвечала Кити.
-- Только я не знаю, -- вступилась княгиня-мать за свое материнское наблюдение за дочерью, -- какое же твое прошедшее могло его беспокоить?
Что Вронский ухаживал за тобой? Это бывает с каждою девушкой.
-- Ну, да не про это мы говорим, -- покраснев, сказала Кити.
-- Нет, позволь, -- продолжала мать, -- и потом ты сама мне не хотела позволить переговорить с Вронским.
Помнишь?
-- Ах, мама! -- с выражением страдания сказала Кити.
-- Теперь вас не удержишь...
Отношения твои и не могли зайти дальше, чем должно; я бы сама вызвала его.
Впрочем, тебе, моя душа, не годится волноваться.
Пожалуйста, помни это и успокойся.
-- Я совершенно спокойна, maman.
-- Как счастливо вышло тогда для Кити, что приехала Анна, -- сказала Долли, -- и как несчастливо для нее.
Вот именно наоборот, -- прибавила она, пораженная своею мыслью. -- Тогда Анна так была счастлива, а Кити себя считала несчастливой.
Как совсем наоборот!
Я часто о ней думаю.
-- Есть о ком думать!
Гадкая, отвратительная женщина, без сердца, -- сказала мать, не могшая забыть, что Кити вышла не за Вронского, а за Левина.
-- Что за охота про это говорить, -- с досадой сказала Кити, -- я об этом не думаю и не хочу думать...
И не хочу думать, -- повторила она, прислушиваясь к знакомым шагам мужа по лестнице террасы.
-- О чем это: и не хочу думать? -- спросил Левин, входя на террасу.
Но никто не ответил ему, и он не повторил вопроса.
-- Мне жалко, что я расстроил ваше женское царство, -- сказал он, недовольно оглянув всех и поняв, что говорили о чем-то таком, чего бы не стали говорить при нем.
На секунду он почувствовал, что разделяет чувство Агафьи Михайловны, недовольство на то, что варят малину без воды, и вообще на чуждое щербацкое влияние.
Он улыбнулся, однако, и подошел к Кити.
-- Ну, что? -- спросил он ее, с тем самым выражением глядя на нее, с которым теперь все обращались к ней.
-- Ничего, прекрасно, -- улыбаясь, сказала Кити, -- а у тебя как?
-- Да втрое больше везут, чем телега.
Так ехать за детьми?
Я велел закладывать.
-- Что ж, ты хочешь Кити на линейке везти? -- с упреком сказала мать.
-- Да ведь шагом, княгиня.
Левин никогда не называл княгиню maman, как это делают зятья, и это было неприятно княгине.
Но Левин, несмотря на то, что он очень любил и уважал княгиню, не мог, не осквернив чувства к своей умершей матери, называть ее так.
-- Пойдемте с нами, maman, -- сказала Кити.
-- Не хочу я смотреть на эти безрассудства.
-- Ну, я пешком пойду. Ведь мне здорово. -- Кити встала, подошла к мужу и взяла его за руку.
-- Здорово, но все в меру, -- сказала княгиня.
-- Ну что, Агафья Михайловна, готово варенье? -- сказал Левин, улыбаясь Агафье Михайловне и желая развеселить ее. -- Хорошо по-новому?
-- Должно быть, хорошо.
По-нашему, переварено.
-- Оно и лучше, Агафья Михайловна, не прокиснет, а то у нас лед теперь уж растаял, а беречь негде, -- сказала Кити, тотчас же поняв намерение мужа и c тем же чувством обращаясь к старухе. -- Зато ваше соленье такое, что мама говорит, нигде такого не едала, -- прибавила она, улыбаясь и поправляя на ней косынку.
Агафья Михайловна посмотрела на Кити сердито.
-- Вы меня не утешайте, барыня.
Я вот посмотрю на вас с ним, мне и весело, -- сказала она, и это грубое выражение с ним, а не с ними тронуло Кити.
-- Поедемте с нами за грибами, вы нам места покажете. -- Агафья Михайловна улыбнулась, покачала половой, как бы говоря;
"И рада бы посердиться на вас, да нельзя".