-- А ты? -- с насмешливою, любовною улыбкой сказала Кити.
Она никак не могла бы выразить тот ход мыслей, который заставлял ее улыбаться; но последний вывод был тот, что муж ее, восхищающийся братом и унижающий себя пред ним, был неискренен.
Кити знала, что эта неискренность его происходила от любви к брату, от чувства совестливости за то, что он слишком счастлив, и в особенности от не оставляющего его желания быть лучше, -- она любила это в нем и потому улыбалась.
-- А ты?
Чем же ты недоволен? -- спросила она с тою же улыбкой.
Ее недоверие к его недовольству собой радовало его, и он бессознательно вызывал ее на то, чтоб она высказала причины своего недоверия.
-- Я счастлив, но недоволен собой... -- сказал он.
-- Так как же ты можешь быть недоволен, если ты счастлив?
-- То есть как тебе сказать?..
Я по душе ничего не желаю, кроме того, чтобы вот ты не споткнулась.
Ах, да ведь нельзя же так прыгать!-- прервал он свой разговор упреком за то, что она сделала слишком быстрое движение, переступая через лежавший на тропинке сук. -- Но когда я рассуждаю о себе и сравниваю себя с другими, особенно с братом, я чувствую, что я плох.
-- Да чем же? -- с тою же улыбкой продолжала Кити. -- Разве ты тоже не делаешь для других?
И твои хутора, и твое хозяйство, и твоя книга?..
-- Нет, я чувствую и особенно теперь: ты виновата, -- сказал он, прижав ее руку, -- что это не то.
Я делаю это так, слегка.
Если б я мог любить все это дело, как я люблю тебя... а то я последнее время делаю, как заданный урок.
-- Ну, что ты скажешь про папа? -- спросила Кити. -- Что же, и он плох, потому что ничего не делал для общего дела?
-- Он? -- нет.
Но надо иметь ту простоту, ясность, доброту, как твой отец, а у меня есть ли это?
Я не делаю и мучаюсь.
Все это ты наделала.
Когда тебя не было и не было еще этого, -- сказал он со взглядом на ее живот, который она поняла, -- я все свои силы клал на дело; а теперь не могу, и мне совестно; я делаю именно как заданный урок, я притворяюсь...
-- Ну, а захотел бы ты сейчас променяться с Сергей Иванычем? -- сказала Кити. -- Захотел бы ты делать это общее дело и любить этот заданный урок, как он, и только?
-- Разумеется, нет, -- сказал Левин. -- Впрочем, я так счастлив, что ничего не понимаю.
А ты уж думаешь, что он нынче сделает предложение? -- прибавил он, помолчав.
-- И думаю, и нет.
Только мне ужасно хочется.
Вот постой. -- Она нагнулась и сорвала на краю дороги дикую ромашку. -- Ну, считай: сделает, не сделает предложение, -- сказала она, подавая ему цветок.
-- Сделает, не сделает, -- говорил Левин, обрывая белые узкие продороженные лепестки.
-- Нет, нет! -- схватив его за руку, остановила его Кити, с волнением следившая за его пальцами. -- Ты два оторвал.
-- Ну, зато вот этот маленький не в счет, -- сказал Левин, срывая коротенький недоросший лепесток. -- Вот и линейка догнала нас.
-- Не устала ли ты, Кити? -- прокричала княгиня.
-- Нисколько.
-- А то садись, если лошади смирны, и шагом.
Но не стоило садиться. Было уже близко, и все пошли пешком.
IV.
Варенька в своем белом платке на черных волосах, окруженная детьми, добродушно и весело занятая ими и, очевидно, взволнованная возможностью объяснения с нравящимся ей мужчиной, была очень привлекательна.
Сергей Иванович ходил рядом с ней и не переставая любовался ею.
Глядя на нее, он вспоминал все те милые речи, которые он слышал от нее, все, что знал про нее хорошего, и все более и более сознавал, что чувство, которое он испытывает к ней, есть что-то особенное, испытанное им давно-давно и один только раз, в первой молодости.
Чувство радости от близости к ней, все усиливаясь, дошло до того, что, подавая ей в ее корзинку найденный им огромный на тонком корне с завернувшимися краями березовый гриб, он взглянул ей в глаза и, заметив краску радостного и испуганного волнения, покрывшую ее лицо, сам смутился и улыбнулся ей молча такою улыбкой, которая слишком много говорила.
"Если так, -- сказал он себе, -- я должен обдумать и решить, а не отдаваться, как мальчик, увлечению минуты".
-- Пойду теперь независимо от всех собирать грибы, а то мои приобретения незаметны, -- сказал он и пошел один с опушки леса, где они ходили по шелковистой низкой траве между редкими старыми березами, в середину леса, где между белыми березовыми стволами серели стволы осины и темнели кусты орешника.
Отойдя шагов сорок и зайдя за куст бересклета в полном цвету с его розово-красными сережками, Сергей Иванович, зная, что его не видят, остановился.
Вокруг него было совершенно тихо.
Только вверху берез, под которыми он стоял, как рой пчел, неумолкаемо шумели мухи, и изредка доносились голоса детей.
Вдруг недалеко с края леса прозвучал контральтовый голос Вареньки, звавший Гришу, и радостная улыбка выступила на лицо Сергей Ивановича.
Сознав эту улыбку, Сергей Иванович покачал неодобрительно головой на свое состояние и, достав сигару, стал закуривать.
Он долго не мог зажечь спичку о ствол березы.
Нежная пленка белой коры облепляла фосфор, и огонь тух.
Наконец одна из спичек загорелась, и пахучий дым сигары колеблющеюся широкою скатертью определенно потянулся вперед и вверх над кустом под спускавшиеся ветки березы.