Сердце Вареньки билось так, что она слышала удары его и чувствовала, что краснеет, бледнеет и опять краснеет.
Быть женой такого человека, как Кознышев, после своего положения у госпожи Шталь представлялось ей верхом счастья.
Кроме того, она почти была уверена, что она влюблена в него.
И сейчас это должно было решиться.
Ей страшно было.
Страшно было и то, что он скажет, и то, что он не скажет.
Теперь или никогда надо было объясниться; это чувствовал и Сергей Иванович.
Все, во взгляде, в румянце, в опущенных глазах Вареньки, показывало болезненное ожидание.
Сергей Иванович видел это и жалел ее.
Он чувствовал даже то, что ничего не сказать теперь значило оскорбить ее.
Он быстро в уме своем повторял себе все доводы в пользу своего решения.
Он повторял себе и слова, которыми он хотел выразить свое предложение; но вместо этих слов, по какому-то неожиданно пришедшему ему соображению, он вдруг спросил:
-- Какая же разница между белым и березовым?
Губы Вареньки дрожали от волнения, когда она ответила:
-- В шляпке почти нет разницы, но в корне.
И как только эти слова были сказаны, и он и она поняли, что дело кончено, что то, что должно было быть сказано, не будет сказано, и волнение их, дошедшее пред этим до высшей степени, стало утихать.
-- Березовый гриб -- корень его напоминает двухдневную небритую бороду брюнета, -- сказал уже покойно Сергей Иванович.
-- Да, это правда, -- улыбаясь, отвечала Варенька, и невольно направление их прогулки изменилось.
Они стали приближаться к детям.
Вареньке было и больно и стыдно, но вместе с тем она испытывала и чувство облегчения.
Возвратившись домой и перебирая все доводы, Сергей Иванович нашел, что он рассуждал неправильно.
Он не мог изменить памяти Marie.
-- Тише, дети, тише! -- даже сердито закричал Левин на детей, становясь пред женой, чтобы защитить ее, когда толпа детей с визгом радости разлетелась им навстречу.
После детей вышли из лесу и Сергей Иванович с Варенькой.
Кити не нужно было спрашивать Вареньку; она по спокойным и несколько пристыженным выражениям обоих лиц поняла, что планы ее не сбылись.
-- Ну, что? -- спросил ее муж, когда они опять возвращались домой.
-- Не берет, -- сказала Кити, улыбкой и манерой говорить напоминая отца, что часто с удовольствием замечал в ней Левин.
-- Как не берет?
-- Вот так, -- сказала она, взяв руку мужа, поднося ее ко рту и дотрагиваясь до нее нераскрытыми губами. -- Как у архиерея руку целуют.
-- У кого же не берет? -- сказал он, смеясь.
-- У обоих.
А надо, чтобы вот так...
-- Мужики едут...
-- Нет, они не видали.
VI.
Во время детского чая большие сидели на балконе и разговаривали так, как будто ничего не случилось, хотя все, и в особенности Сергей Иванович и Варенька, очень хорошо знали, что случилось хотя и отрицательное, но очень важное обстоятельство.
Они испытывали оба одинаковое чувство, подобное тому, какое испытывает ученик после неудавшегося экзамена, оставшись в том же классе или навсегда исключенный из заведения.
Все присутствующие, чувствуя тоже, что что-то случилось, говорили оживленно о посторонних предметах.
Левин и Кити чувствовали себя особенно счастливыми и любовными в нынешний вечер.
И что они были счастливы своею любовью, это заключало в себе неприятный намек на тех, которые того же хотели и не могли, -- и им было совестно.
-- Попомните мое слово: Alexandre не приедет, -- сказала старая княгиня.
Нынче вечером ждали с поезда Степана Аркадьича, и старый князь писал, что, может быть, и он приедет.
-- И я знаю отчего, -- продолжала княгиня, -- он говорит, что молодых надо оставлять одних на первое время.
-- Да папа и так нас оставил.
Мы его не видали, -- сказала Кити. -- И какие же мы молодые? Мы уже такие старые.
-- Только если он не приедет, и я прощусь с вами, дети, -- грустно вздохнув, сказала княгиня.
-- Ну, что вам, мама!-- напали на нее обе дочери.
-- Ты подумай, ему-то каково?
Ведь теперь...
И вдруг совершенно неожиданно голос старой княгини задрожал.