-- Ах!-- вскрикнул он, хватаясь за голову. -- Ты бы не говорила!..
Значит, если бы ты была привлекательна...
-- Да нет, Костя, да постой, да послушай! -- говорила она, с страдальчески-соболезнующим выражением глядя на него. -- Ну, что же ты можешь думать?
Когда для меня нет людей, нету, нету!..
Ну хочешь ты, чтоб я никого не видала?
В первую минуту ей была оскорбительна его ревность; ей было досадно, что малейшее развлечение, и самое невинное, было ей запрещено; но теперь она охотно пожертвовала бы и не такими пустяками, а всем для его спокойствия, чтоб избавить его от страдания, которое он испытывал.
-- Ты пойми ужас и комизм моего положения, -- продолжал он отчаянным шепотом, -- что он у меня в доме, что он ничего неприличного, собственно, ведь не сделал, кроме этой развязности и поджимания ног.
Он считает это самым хорошим тоном, и потому я должен быть любезен с ним.
-- Но, Костя, ты преувеличиваешь, -- говорила Кити, в глубине души радуясь той силе любви к ней, которая выражалась теперь в его ревности.
-- Ужаснее всего то, что ты -- какая ты всегда, и теперь, когда ты такая святыня для меня, мы так счастливы, так особенно счастливы, и вдруг такая дрянь...
Не дрянь, зачем я его браню?
Мне до него дела нет.
Но за что мое, твое счастье?..
-- Знаешь, я понимаю, отчего это сделалось, -- начала Кити.
-- Отчего? отчего?
-- Я видела, как ты смотрел, когда мы говорили за ужином.
-- Ну да, ну да!-- испуганно сказал Левин.
Она рассказала ему, о чем они говорили.
И, рассказывая это,она задыхалась от волнения.
Левин помолчал, потом пригляделся к ее бледному, испуганному лицу и вдруг схватился за голову.
-- Катя, я измучал тебя!
Голубчик, прости меня!
Это сумасшествие!
Катя, я кругом виноват.
И можно ли было из такой глупости так мучаться?
-- Нет, мне тебя жалко.
-- Меня? Меня?
Что я? Сумасшедший...
А тебя за что?
Это ужасно думать, что всякий человек чужой может расстроить наше счастье.
-- Разумеется, это-то и оскорбительно...
-- Нет, так я, напротив, оставлю его нарочно у нас все лето и буду рассыпаться с ним в любезностях, -- говорил Левин, целуя ее руки. -- Вот увидишь.
Завтра...
Да, правда, завтра мы едем.
VIII.
На другой день, дамы еще не вставали, как охотничьи экипажи, катки и тележка стояли у подъезда, и Ласка, еще с утра понявшая, что едут на охоту, навизжавшись и напрыгавшись досыта, сидела на катках подле кучера, взволнованно и неодобрительно за промедление глядя на дверь, из которой все еще не выходили охотники.
Первый вышел Васенька Весловский в больших новых сапогах, доходивших до половины толстых ляжек, в зеленой блузе, подпоясанной новым, пахнущим кожей патронташем, и в своем колпачке с лентами, и с английским новеньким ружьем без антапок и перевязи.
Ласка подскочила к нему, поприветствовала его, попрыгав, спросила у него по-своему, скоро ли выйдут те, но, не получив от него ответа, вернулась на свой пост ожидания и опять замерла, повернув набок голову и насторожив одно ухо.
Наконец дверь с грохотом отворилась, вылетел, кружась и повертываясь на воздухе, Крак, половопегий пойнтер Степана Аркадьича, и вышел сам Степан Аркадьич с ружьем в руках и с сигарой во рту.
"Тубо, тубо, Крак!" -- покрикивал он ласково на собаку, которая вскидывала ему лапы на живот и грудь, цепляясь ими за ягдташ.
Степан Аркадьич был одет в поршни и подвертки, в оборванные панталоны и короткое пальто.
На голове была развалина какой-то шляпы, но ружье новой системы было игрушечка, и ягдташ и патронташ, хотя истасканные, были наилучшей доброты.
Васенька Весловский не понимал прежде этого настоящего охотничьего щегольства -- быть в отрепках, но иметь охотничью снасть самого лучшего качества.
Он понял это теперь, глядя на Степана Аркадьича, в этих отрепках сиявшего своею элегантною, откормленною и веселою барскою фигурой, и решил, что он к следующей охоте непременно так устроится.
-- Ну, а хозяин наш что? -- спросил он.
-- Молодая жена, -- улыбаясь, сказал Степан Аркадьич.
-- Да, и такая прелестная.
-- Он уже был одет.
Верно, опять побежал к ней.
Степан Аркадьич угадал.