Но хотя Вронский и не подозревал того, что говорили родители, он, выйдя в этот вечер от Щербацких, почувствовал, что та духовная тайная связь, которая существовала между ним и Кити, утвердилась нынешний вечер так сильно, что надо предпринять что-то Но что можно и что должно было предпринять, он не мог придумать.
"То и прелестно, -- думал он, возвращаясь от Щербацких и вынося от них, как и всегда, приятное чувство чистоты и свежести, происходившее отчасти и оттого, что он не курил целый вечер, и вместе новое чувство умиления пред ее к себе любовью, -- то и прелестно, что ничего не сказано ни мной, ни ею, но мы так понимали друг друга в этом невидимом разговоре взглядов и интонаций, что нынче яснее, чем когда-нибудь, она сказала мне, что любит.
И как мило, просто и, главное, доверчиво!
Я сам себя чувствую лучше, чище.
Я чувствую, что у меня есть сердце и что есть во мне много хорошего.
Эти милые влюбленные глаза!
Когда она сказала: и очень..."
"Ну так что ж?
Ну и ничего.
Мне хорошо, и ей хорошо"...
И он задумался о том, где ему окончить нынешний вечер.
Он прикинул воображением места, куда он мог бы ехать.
"Клуб? партия безика, шампанское с Игнатовым?
Нет, не поеду. Chateau de fleurs, там найду Облонского, куплеты, cancan?
Нет, надоело.
Вот именно за то я люблю Щербацких, что сам лучше делаюсь.
Поеду домой".
Он прошел прямо в свой номер у Дюссо, велел подать себе ужинать и потом, раздевшись, только успел положить голову на подушку, заснул крепким и спокойным, как всегда, сном.
XVII.
На другой день, в 11 часов утра, Вронский выехал на станцию Петербургской железной дороги встречать мать, и первое лицо, попавшееся ему на ступеньках большой лестницы, был Облонский, ожидавший с этим же поездом сестру.
-- А! ваше сиятельство!-- крикнул Облонский. -- Ты за кем?
-- Я за матушкой, -- улыбаясь, как и все, кто встречался с Облонским, отвечал Вронский, -- пожимая ему руку, и вместе с ним взошел на лестницу. -- Она нынче должна быть из Петербурга.
-- А я тебя ждал до двух часов.
Куда же ты поехал от Щербацких?
-- Домой, -- отвечал Вронский. -- Признаться, мне так было приятно вчера после Щербацких, что никуда не хотелось.
-- Узнаю коней ретивых по каким-то их таврам, юношей влюбленных узнаю по их глазам, -- продекламировал Степан Аркадьич точно так же, как прежде Левину.
Вронский улыбнулся с таким видом, что он не отрекается от этого, но тотчас же переменил разговор. -- А ты кого встречаешь? -- спросил он.
-- Я? я хорошенькую женщину, -- сказал Облонский,
-- Вот как!
-- Honni soit qui mal y pense! Сестру Анну.
-- Ах, это Каренину? -- сказал Вронский.
-- Ты ее, верно, знаешь?
-- Кажется, знаю.
Или нет... Право, не помню, -- рассеянно отвечал Вронский, смутно представляя себе при имени Карениной что-то чопорное и скучное.
-- Но Алексея Александровича, моего знаменитого зятя, верно, знаешь.
Его весь мир знает.
-- То есть знаю по репутации и по виду.
Знаю, что он умный, ученый, божественный что-то...
Но ты знаешь, это не в моей... not in my line, -- сказал Вронский.
-- Да, он очень замечательный человек; немножко консерватор, но славный человек, -- заметил Степан Аркадьич, -- славный человек.
-- Ну, и тем лучше для него, -- сказал Вронский улыбаясь. -- А, ты здесь, -- обратился он к высокому старому лакею матери, стоявшему у двери, -- войди сюда.
Вронский в это последнее время, кроме общей для всех приятности Степана Аркадьича, чувствовал себя привязанным к нему еще тем, что он в его воображении соединялся с Кити.
-- Ну что ж, в воскресенье сделаем ужин для дивы? -- сказал он ему, с улыбкой взяв его под руку.
-- Непременно.
Я сберу подписку.
Ах, познакомился ты вчера с моим приятелем Левиным? -- спросил Степан Аркадьич.
-- Как же. Но он что-то скоро уехал.
-- Он славный малый, -- продолжал Облонский. -- Не правда ли?
-- Я не знаю, -- отвечал Вронский, -- отчего это во всех москвичах, разумеется исключая тех, с кем говорю, -- шутливо вставил он, -- есть что-то резкое.
Что-то они всь на дыбы становятся, сердятся, как будто всь хотят дать почувствовать что-то...