-- Нет, позволь; но если ты считаешь, что это неравенство несправедливо, то почему же ты не действуешь так.
-- Я и действую, только отрицательно, в том смысле, что я не буду стараться увеличить ту разницу положения, которая существует между мною и им.
-- Нет, уж извини меня; это парадокс.
-- Да, это что-то софистическое объяснение, -- подтвердил Весловский. -- А! хозяин, -- сказал он мужику, который, скрипя воротами, входил в сарай. -- Что, не спишь еще?
-- Нет, какой сон!
Я думал, господа наши спят, да слышу гуторят.
Мне крюк взять тута.
Не укусит она? -- прибавил он, осторожно ступая босыми ногами.
-- А ты где же спать будешь?
-- Мы в ночное.
-- Ах, какая ночь! -- сказал Весловский, глядя на видневшиеся при слабом свете зари в большой раме отворенных теперь ворот край избы и отпряженных катков. -- Да слушайте, это женские голоса поют и, право,недурно.
Это кто поет, хозяин?
-- А это дворовые девки, тут рядом.
-- Пойдемте погуляем!
Ведь не заснем.
Облонский, пойдем!
-- Как бы это и лежать и пойти, -- потягиваясь, отвечал Облонский. -- Лежать отлично.
-- Ну, я один пойду, -- живо вставая и обуваясь, сказал Весловский. -- До свиданья, господа.
Если весело, я вас позову.
Вы меня дичью угощали, и я вас не забуду.
-- Не правда ли, славный малый? -- сказал Облонский, когда Весловский ушел и мужик за ним затворил ворота.
-- Да, славный, -- ответил Левин, продолжая думать о предмете только что бывшего разговора.
Ему казалось, что он, насколько умел, ясно высказал свои мысли и чувства, а между тем оба они, люди неглупые и искренние, в один голос сказали, что он утешается софизмами.
Это смущало его.
-- Так так-то, мой друг.
Надо одно из двух: или признавать, что настоящее устройство общества справедливо, и тогда отстаивать свои права; или признаваться, что пользуешься несправедливыми преимуществами, как я и делаю, и пользоваться ими с удовольствием.
-- Нет, если бы это было несправедливо, ты бы не мог пользоваться этими благами с удовольствием, по крайней мере я не мог бы.
Мне, главное, надо чувствовать, что я не виноват.
-- А что, в самом деле, не пойти ли? -- сказал Степан Аркадьич, очевидно устав от напряжения мысли. -- Ведь не заснем.
Право, пойдем!
Левин не отвечал.
Сказанное ими в разговоре слово о том, что он действует справедливо только в отрицательном смысле, занимало его.
"Неужели только отрицательно можно быть справедливым?" -- спрашивал он себя.
-- Однако как сильно пахнет свежее сено! -- сказал Степан Аркадьич, приподнимаясь. -- Не засну ни за что.
Васенька что-то затеял там.
Слышишь хохот и его голос?
Не пойти ли?
Пойдем!
-- Нет, я не пойду, -- отвечал Левин.
-- Неужели ты это тоже из принципа? -- улыбаясь, сказал Степан Аркадьич, отыскивая в темноте свою фуражку.
-- Не из принципа, а зачем я пойду?
-- А знаешь, ты себе наделаешь бед, -- сказал Степан Аркадьич, найдя фуражку и вставая.
-- Отчего?
-- Разве я не вижу, как ты себя поставил с женою?
Я слышал, как у вас вопрос первой важности -- поедешь ли ты, или нет на два дня на охоту.
Все это хорошо как идиллия, но на целую жизнь этого не хватит.
Мужчина должен быть независим, у него есть свои мужские интересы.
Мужчина должен быть мужествен, -- сказал Облонский, отворяя ворота.
-- То есть что же?
Пойти ухаживать за дворовыми девками? -- спросил Левин.