Когда Левин повернулся к нему, он был уже далеко.
Но выстрел достал его.
Пролетев шагов двадцать, второй дупель поднялся кверху колом и кубарем, как брошенный мячик, тяжело упал на сухое место.
"Вот это будет толк!-- думал Левин, запрятывая в ягдташ теплых и жирных дупелей. -- А, Ласочка, будет толк?"
Когда Левин, зарядив ружье, тронулся дальше, солнце, хотя еще и не видное за тучками, уже взошло.
Месяц, потеряв весь блеск, как облачко, белел на небе; звезд не видно было уже ни одной.
Мочежинки, прежде серебрившиеся росой, теперь золотились.
Ржавчина была вся янтарная.
Синева трав перешла в желтоватую зелень.
Болотные птички копошились на блестящих росою и клавших длинную тень кустиках у ручья.
Ястреб проснулся и сидел на копне, с боку на бок поворачивая голову, недовольно глядя на болото.
Галки летели в поле, и босоногий мальчишка уже подгонял лошадей к поднявшемуся из-под кафтана и почесывавшемуся старику.
Дым от выстрелов, как молоко, белел по зелени травы.
Один из мальчишек подбежал к Левину.
-- Дяденька, утки вчера туто были! -- прокричал он ему и пошел за ним издалека.
И Левину, в виду этого мальчика, выражавшего свое одобрение, было вдвойне приятно убить еще тут же раз за разом трех бекасов.
XIII.
Охотничья примета, что если не упущен первый зверь и первая птица, то поле будет счастливо, оказалась справедливою.
Усталый, голодный, счастливый, Левин в десятом часу утра, исходив верст тридцать, с девятнадцатью штуками красной дичи и одною уткой, которую он привязал за пояс, так как она уже не влезала в ягдташ, вернулся на квартиру.
Товарищи его уж давно проснулись и успели проголодаться и позавтракать.
-- Постойте, постойте, я знаю, что девятнадцать, -- говорил Левин, пересчитывая во второй раз не имеющих того значительного вида, какой они имели, когда вылетали, скрючившихся и ссохшихся, с запекшеюся кровью, со свернутыми набок головками дупелей и бекасов.
Счет был верен, и зависть Степана Аркадьича была приятна Левину.
Приятно ему было еще то, что, вернувшись на квартиру, он застал уже приехавшего посланного от Кити с запиской.
"Я совсем здорова и весела.
Если ты за меня боишься, то можешь быть еще более спокоен, чем прежде.
У меня новый телохранитель, Марья Власьевна (это была акушерка, новое, важное лицо в семейной жизни Левина).
Она приехала меня проведать.
Нашла меня совершенно здоровою, и мы оставили ее до твоего приезда.
Все веселы, здоровы, и ты, пожалуйста, не торопись, а если охота хороша, останься еще день".
Эти две радости, счастливая охота и записка от жены, были так велики, что две случившиеся после этого маленькие неприятности прошли для Левина легко.
Одна состояла в том, что рыжая пристяжная, очевидно переработавшая вчера, не ела корма и была скучна.
Кучер говорил, что она надорвана. -- Вчера загнали, Константин Дмитрич, -- говорил он. -- Как же, десять верст непутем гнали!
Другая неприятность, расстроившая в первую минуту его хорошее расположение духа, но над которою он после много смеялся, состояла в том, что из всей провизии, отпущенной Кити в таком изобилии, что, казалось, нельзя было ее доесть в неделю, ничего не осталось.
Возвращаясь усталый и голодный с охоты, Левин так определенно мечтал о пирожках, что, подходя к квартире, он уже слышал запах и вкус их во рту, как Ласка чуяла дичь, и тотчас велел Филиппу подать себе.
Оказалось, что не только пирожков, но и цыплят уже не было.
-- Ну уж аппетит! -- сказал Степан Аркадьич смеясь, указывая на Васеньку Весловского. -- Я не страдаю недостатком аппетита, но это удивительно...
-- Ну, что ж делать! -- сказал Левин, мрачно глядя на Весловского. -- Филипп, так говядины дай.
-- Говядину скушали, я кость собакам отдал, -- отвечал Филипп.
Левину было так обидно, что он с досадой сказал:
-- Хоть бы чего-нибудь мне оставили!-- и ему захотелось плакать.
-- Так выпотроши же дичь, -- сказал он дрожащим голосом Филиппу, стараясь не смотреть на Васеньку, -- и наложи крапивы.
А мне спроси хоть молока.
Уже потом, когда он наелся молока, ему стало совестно за то, что он высказал досаду чужому человеку, и он стал смеяться над своим голодным озлоблением.
Вечером еще сделали поле, в которое и Весловский убил несколько штук, и в ночь вернулись домой.
Обратный путь был так же весел, как и путь туда.
Весловский то пел, то вспоминал с наслаждением свои похождения у мужиков, угостивших его водкой и сказавших ему:
"Не обсудись"; то свои ночные похождения с орешками и дворовою девушкой и мужиком, который спрашивал его, женат ли он, и, узнав, что он не женат, сказал ему:
"А ты на чужих жен не зарься, а пуще всего домогайся, как бы свою завести".
Эти слова особенно смешили Весловского.
-- Вообще я ужасно доволен нашею поездкой.