А вы, Левин?
-- Я очень доволен, -- искренно говорил Левин, которому особенно радостно было не только не чувствовать той враждебности, которую он испытал дома к Васеньке Весловскому, но, напротив, чувствовать к нему самое дружеское расположение.
XIV.
На другой день, в десять часов, Левин, обходив уже хозяйство, постучался в комнату, где ночевал Васенька.
-- Entrez, -- прокричал ему Весловский. -- Вы меня извините, я еще только мои ablutions кончил, -- сказал он улыбаясь, стоя пред ним в одном белье.
-- Не стесняйтесь, пожалуйста. -- Левин присел к окну. -- Вы хорошо спали?
-- Как убитый.
А день какой нынче для охоты!
-- Да. Вы чай или кофе?
-- Ни то, ни другое.
Я завтракаю.
Мне, право, совестно.
Дамы, я думаю, уже встали?
Пройтись теперь отлично.
Вы мне покажите лошадей.
Пройдясь по саду, побывав на конюшне и даже поделав вместе гимнастику на баррах, Левин вернулся с своим гостем домой и вошел с ним в гостиную.
-- Прекрасно поохотились и сколько впечатлений! -- сказал Весловский, подходя к Кити, которая сидела за самоваром. -- Как жалко, что дамы лишены этих удовольствий!
"Ну, что же, надо же ему как-нибудь говорить с хозяйкой дома", -- сказал себе Левин.
Ему опять что-то показалось в улыбке, в том победительном выражении, с которым гость обратился к Кити...
Княгиня, сидевшая с другой стороны стола с Марьей Власьевной и Степаном Аркадьичем, подозвала к себе Левина и завела с ним разговор о переезде в Москву для родов Кити и приготовлении квартиры.
Для Левина как при свадьбе были неприятны всякие приготовления, оскорбляющие своим ничтожеством величие совершающегося, так еще более оскорбительны казались приготовления для будущих родов, время которых как-то высчитывали по пальцам.
Он старался все время не слышать этих разговоров о способе пеленания будущего ребенка, старался отворачиваться и не видеть каких-то таинственных бесконечных вязаных полос, каких-то полотняных треугольничков, которым приписывала особенную важность Долли, и т. п.
Событие рождения сына (он был уверен, что сын), которое ему обещали, но в которое он все-таки не мог верить, -- так оно казалось необыкновенно, -- представлялось ему, с одной стороны, столь огромным и потому невозможным счастьем, с другой стороны -- столь таинственным событием, что это воображаемое знание того, что будет, и вследствие того приготовление как к чему-то обыкновенному, людьми же производимому, казалось ему возмутительно и унизительно.
Но княгиня не понимала его чувств и объясняла его неохоту думать и говорить про это легкомыслием и равнодушием, а потому не давала ему покоя.
Она поручала Степану Аркадьичу посмотреть квартиру и теперь подозвала к себе Левина.
-- Я ничего не знаю, княгиня.
Делайте, как хотите, -- говорил он.
-- Надо решить, когда вы переедете.
-- Я, право, не знаю.
Я знаю, что родятся детей миллионы без Москвы и докторов... отчего же...
-- Да если так...
-- Да нет, как Кити хочет.
-- С Кити нельзя про это говорить!
Что ж ты хочешь, чтоб я напугала ее?
Вот нынче весной Натали Голицына умерла от дурного акушера.
-- Как вы скажете, так я и сделаю, -- сказал он мрачно.
Княгиня начала говорить ему, но он не слушал ее.
Хотя разговор с княгиней и расстраивал его, он сделался мрачен не от этого разговора, но от того, что он видел у самовара.
"Нет, это невозможно", -- думал он, изредка взглядывая на перегнувшегося к Кити Васеньку, с своею красивою улыбкой говорившего ей что-то, и на нее, красневшую и взволнованную.
Было нечистое что-то в позе Васеньки, в его взгляде, в его улыбке.
Левин видел даже что-то нечистое и в позе и во взгляде Кити.
И опять свет померк в его глазах.
Опять, как вчера, вдруг, без малейшего перехода, он почувствовал себя сброшенным с высоты счастья, спокойствия, достоинства в бездну отчаяния, злобы и унижения.
Опять все и всь стали противны ему.
-- Так и сделайте, княгиня, как хотите, -- сказал он, опять оглядываясь.
-- Тяжела шапка Мономаха!-- сказал ему шутя Степан Аркадьич, намекая, очевидно, не на один разговор с княгиней, а на причину волнения Левина, которое он заметил. -- Как ты нынче поздно, Долли!
Все встали встретить Дарью Александровну.
Васенька встал на минуту и со свойственным новым молодым людям отсутствием вежливости к дамам чуть поклонился и опять продолжал разговор, засмеявшись чему-то.
-- Меня замучала Маша.
Она дурно спала и капризна нынче ужасно, -- сказала Долли.