Потом стали представляться ей вопросы более отдаленного будущего: как она выведет детей в люди.
"Девочек еще ничего, -- думала она, -- но мальчики?
Хорошо, я занимаюсь с Гришей теперь, но ведь это только оттого, что сама я теперь свободна, не рожаю.
На Стиву, разумеется, нечего рассчитывать.
И я с помощью добрых людей выведу их; но если опять роды..."
И ей пришла мысль о том, как несправедливо сказано, что проклятие наложено на женщину, чтобы в муках родить чада.
"Родить ничего, но носить -- вот что мучительно", -- подумала она, представив себе свою последнюю беременность и смерть этого последнего ребенка.
И ей вспомнился разговор с молодайкой на постоялом дворе.
На вопрос, есть ли у нее дети, красивая молодайка весело отвечала:
-- Была одна девочка, да развязал бог, постом похоронила.
-- Что ж, тебе очень жалко ее? -- спросила Дарья Александровна.
-- Чего жалеть?
У старика внуков и так много.
Только забота.
Ни тебе работать, ни что.
Только связа одна.
Ответ этот показался Дарье Александровне отвратителен, несмотря на добродушную миловидность молодайки, но теперь она невольно вспомнила эти слова.
В этих цинических словах была и доля правды.
"Да и вообще, -- думала Дарья Александровна, оглянувшись на всю свою жизнь за эти пятнадцать лет замужества, -- беременность, тошнота, тупость ума, равнодушие ко всему и, главное, безобразие.
Кити, молоденькая, хорошенькая Кити, и та так подурнела, а я беременная делаюсь безобразна, я знаю.
Роды, страдания, безобразные страдания, эта последняя минута... потом кормление, эти бессонные ночи, эти боли страшные..."
Дарья Александровна вздрогнула от одного воспоминания о боли треснувших сосков, которую она испытывала почти с каждым ребенком.
"Потом болезни детей, этот страх вечный; потом воспитание, гадкие наклонности (она вспомнила преступление маленькой Маши в малине), ученье, латынь -- все это так непонятно и трудно.
И сверх всего -- смерть этих же детей".
И опять в воображении ее возникло вечно гнетущее ее материнское сердце жестокое воспоминание смерти последнего, грудного мальчика, умершего крупом, его похороны, всеобщее равнодушие пред этим маленьким розовым гробиком и своя разрывающая сердце одинокая боль пред бледным лобиком с вьющимися височками, пред раскрытым и удивленным ротиком, видневшимся из гроба в ту минуту, как его закрывали розовою крышечкой с галунным крестом.
"И все это зачем?
Что ж будет из всего этого?
То, что я, не имея ни минуты покоя, то беременная, то кормящая, вечно сердитая, ворчливая, сама измученная и других мучающая, противная мужу, проживу свою жизнь, и вырастут несчастные, дурно воспитанные и нищие дети.
И теперь, если бы не лето у Левиных, я не знаю, как бы мы прожили.
Разумеется, Костя и Кити так деликатны, что нам незаметно; но это не может продолжаться.
Пойдут у них дети, им нельзя будет помогать нам; они и теперь стеснены.
Что ж, папа, который себе почти ничего не оставил, будет помогать?
Так что и вывести детей я не могу сама, а разве с помощью других, с унижением.
Ну, да если предположим самое счастливое: дети не будут больше умирать, и я кое-как воспитаю их.
В самом лучшем случае они только не будут негодяи.
Вот все, чего я могу желать.
Из-за всего этого сколько мучений, трудов...
Загублена вся жизнь!"
Ей опять вспомнилось то, что сказала молодайка, и опять ей гадко было вспомнить про это; но она не могла не согласиться, что в этих словах была и доля грубой правды.
-- Что, далеко ли, Михайла? -- спросила Дарья Александровна у конторщика, чтобы развлечься от пугавших ее мыслей.
-- От этой деревни, сказывают, семь верст.
Коляска по улице деревни съезжала на мостик.
По мосту, звонко и весело переговариваясь, шла толпа веселых баб со свитыми свяслами за плечами.
Бабы приостановились на мосту, любопытно оглядывая коляску.
Все обращенные к ней лица показались Дарье Александровне здоровыми, веселыми, дразнящими ее радостью жизни.
"Все живут, все наслаждаются жизнью, -- продолжала думать Дарья Александровна, миновав баб, выехав в гору и опять на рыси приятно покачиваясь на мягких рессорах старой коляски, -- а я, как из тюрьмы, выпущенная из мира, убивающего меня заботами, только теперь опомнилась на мгновение.
Все живут: и эти бабы, и сестра Натали, и Варенька, и Анна, к которой я еду, только не я.
А они нападают на Анну.
За что? Что же, разве я лучше?
У меня по крайней мере есть муж, которого я люблю. Не так, как бы я хотела любить, но я его люблю, а Анна не любила своего?