В чем же она виновата?
Она хочет жить.
Бог вложил нам это в душу.
Очень может быть, что и я бы сделала то же.
И я до сих пор не знаю, хорошо ли сделала, что послушалась ее в это ужасное время, когда она приезжала ко мне в Москву.
Я тогда должна была бросить мужа и начать жизнь сначала.
Я бы могла любить и быть любима по-настоящему.
А теперь разве лучше?
Я не уважаю его.
Он мне нужен, -- думала она про мужа, -- и я терплю его.
Разве это лучше?
Я тогда еще могла нравиться, у меня оставалась моя красота", -- продолжала думать Дарья Александровна, и ей хотелось посмотреться в зеркало.
У ней было дорожное зеркальце в мешочке, и ей хотелось достать его; но, посмотрев на спины кучера и покачивавшегося конторщика, она почувствовала, что ей будет совестно, если кто-нибудь из них оглянется, и не стала доставать зеркала.
Но и не глядясь в зеркало, она думала, что и теперь еще не поздно, и она вспомнила Сергея Ивановича, который был особенно любезен к ней, приятеля Стивы, доброго Туровцына, который вместе с ней ухаживал за ее детьми во время скарлатины и был влюблен в нее.
И еще был один совсем молодой человек, который, как ей шутя сказал муж, находил, что она красивее всех сестер.
И самые страстные и невозможные романы представлялись Дарье Александровне.
"Анна прекрасно поступила, и уж я никак не стану упрекать ее.
Она счастлива, делает счастье другого человека и не забита, как я, а, верно, так же, как всегда, свежа, умна, открыта ко всему", -- думала Дарья Александровна, и плутовская улыбка морщила ее губы, в особенности потому, что, думая о романе Анны, параллельно с ним Дарья Александровна воображала себе свой почти такой же роман с воображаемым собирательным мужчиной, который был влюблен в нее.
Она, так же как Анна, признавалась во всем мужу.
И удивление и замешательство Степана Аркадьича при этом известии заставляло ее улыбаться.
В таких мечтаниях она подъехала к повороту с большой дороги, ведшему к Воздвиженскому.
XVII.
Кучер остановил четверню и оглянулся направо, на ржаное поле, на котором у телеги сидели мужики.
Конторщик хотел было соскочить, но потом раздумал и повелительно крикнул на мужика, маня его к себе.
Ветерок, который был на езде, затих, когда остановились; слепни облепили сердито отбивавшихся от них потных лошадей.
Металлический, доносившийся от телеги звон отбоя по косе затих.
Один из мужиков поднялся и пошел к коляске.
-- Ишь рассохся! -- сердито крикнул конторщик на медленно ступавшего по колчам ненаезженной сухой дороги босыми ногами мужика. -- Иди, что ль!
Курчавый старик, повязанный по волосам лычком, с темною от пота горбатою спиной, ускорив шаг, подошел к коляске и взялся загорелою рукой за крыло коляски.
-- Воздвиженское, на барский двор? к графу? -- повторил он. -- Вот только изволок выедешь.
Налево поверток.
Прямо по пришпекту, так и воткнешься.
Да вам кого? самого?
-- А что, дома они, голубчик? -- неопределенно сказала Дарья Александровна, не зная, как даже у мужика спросить про Анну.
-- Должно, дома, -- сказал мужик, переступая босыми ногами и оставляя по пыли ясный след ступни с пятью пальцами. -- Должно, дома, -- повторил он, видимо желая разговориться. -- Вчера гости еще приехали.
Гостей -- страсть...
Чего ты? -- Он обернулся к кричавшему ему что-то от телеги парню. -- И то!
Даве тут проехали все верхами жнею смотреть.
Теперь, должно, дома.
А вы чьи будете?..
-- Мы дальние, -- сказал кучер, взлезая на козлы.
Так недалече?
-- Говорю, тут и есть.
Как выедешь... -- говорил он, перебирая рукой по крылу коляски.
Молодой, здоровый, коренастый парень подошел тоже.
-- Что, работы нет ли насчет уборки? -- спросил он.
-- Не знаю, голубчик.
-- Как, значит, возьмешь влево, так ты и упрешься, -- говорил мужик, видимо неохотно отпуская проезжающих и желая поговорить.
Кучер тронул, но только что они заворотили, как мужик закричал:
-- Стой!