Мужики у него просили уступить им дешевле луга, кажется, а он отказал, и я упрекнула его в скупости.
Разумеется, не от этого, но все вместе, -- он начал эту больницу, чтобы показать, понимаешь, как он не скуп. Если хочешь, c'est une petitesse; но я еще больше его люблю за это.
А вот сейчас ты увидишь дом.
Это еще дедовский дом, и он ничего не изменен снаружи.
-- Как хорош! -- сказала Долли, с невольным удивлением глядя на прекрасный с колоннами дом, выступающий из разноцветной зелени старых деревьев сада.
-- Не правда ли, хорош?
И из дома, сверху, вид удивительный.
Они въехали в усыпанный щебнем и убранный цветником двор, на котором два работника обкладывали взрыхленную цветочную клумбу необделанными ноздреватыми камнями, и остановились в крытом подъезде.
-- А, они уже приехали! -- сказала Анна, глядя на верховых лошадей, которых только что отводили от крыльца. -- Не правда ли, хороша эта лошадь?
Это коб. Моя любимая.
Подведи ее сюда, и дайте сахару.
Граф где? -- спросила она у выскочивших двух парадных лакеев. -- А, вот и он! -- сказала она, увидев выходившего навстречу ей Вронского с Весловским.
-- Где вы поместите княгиню? -- сказал Вронский по-французски, обращаясь к Анне, и, не дождавшись ответа, еще раз поздоровался с Дарьей Александровной и теперь поцеловал ее руку. -- Я думаю, в большой балконной?
-- О нет, это далеко!
Лучше в угловой, мы больше будем видеться.
Ну, пойдем, -- сказала Анна, дававшая вынесенный ей лакеем сахар любимой лошади.
-- Et vous oubliez votre devoir, -- сказала она вышедшему тоже на крыльцо Весловскому.
-- Pardon, j'en ai tout plein les poches, -- улыбаясь, отвечал он, опуская пальцы в жилетный карман.
-- Mais vois venez trop tard, -- сказала она, обтирая платком руку, которую ей намочила лошадь, бравшая сахар.
Анна обратилась к Долли: -- Ты надолго ли?
На один день?
Это невозможно!
-- Я так обещала, и дети... -- сказала Долли, чувствуя себя смущенною и оттого, что ей надо было взять мешочек из коляски, и оттого, что она знала, что лицо ее должно быть очень запылено.
-- Нет, Долли, душенька...
Ну, увидим.
Пойдем, пойдем! -- и Анна повела Долли в ее комнату.
Комната эта была не та парадная, которую предлагал Вронский, а такая, за которую Анна сказала, что Долли извинит ее.
И зта комната, за которую надо было извиняться, была преисполнена роскоши, в какой никогда не жила Долли и которая напомнила ей лучшие гостиницы за границей.
-- Ну, душенька, как я счастлива! -- на минутку присев в своей амазонке подле Долли, сказала Анна. -- Расскажи же мне про своих.
Стиву я видела мельком. Но он не может рассказать про детей.
Что моя любимица Таня?
Большая девочка, я думаю?
-- Да, очень большая, -- коротко отвечала Дарья Александровна, сама удивляясь, что она так холодно отвечает о своих детях. -- Мы прекрасно живем у Левиных, -- прибавила она.
-- Вот если б я знала, -- сказала Анна, -- что ты меня не презираешь...
Вы бы все приехали к нам.
Ведь Стива старый и большой друг с Алексеем, -- прибавила она и вдруг покраснела.
-- Да, но мы так хорошо... -- смутясь, отвечала Долли.
-- Да впрочем, это я от радости говорю глупости.
Одно, душенька, как я тебе рада! -- сказала Анна, опять целуя ее. -- Ты еще мне не сказала, как и что ты думаешь обо мне, а я все хочу знать.
Но я рада, что ты меня увидишь, какая я есть.
Мне, главное, не хотелось бы, чтобы думали, что я что-нибудь хочу доказать.
Я ничего не хочу доказывать, я просто хочу жить; никому не делать зла, кроме себя.
Это я имею право, не правда ли?
Впрочем, это длинный разговор, и мы еще обо всем хорошо переговорим.
Теперь пойду одеваться, а тебе пришлю девушку.
XIX .
Оставшись одна, Дарья Александровна взглядом хозяйки осмотрела свою комнату.
Все, что она видела, подъезжая к дому и проходя через него, и теперь в своей комнате, все производило в ней впечатление изобилия и щегольства и той новой европейской роскоши, про которые она читала только в английских романах, но никогда не видала еще в России и в деревне.
Все было ново, начиная от французских новых обой до ковра, которым была обтянута вся комната.
Постель была пружинная с матрасиком и с особенным изголовьем и канаусовыми наволочками на маленьких подушках.