Она предвидела все только неприятное, но не угадала того, о чем он хотел говорить с ней.
-- Вы имеете такое влияние на Анну, она так любит вас, -- сказал он, -- помогите мне.
Дарья Александровна вопросительно-робко смотрела на его энергическое лицо, которое то все, то местами выходило на просвет солнца в тени лип, то опять омрачалось тенью, и ожидала того, что он скажет дальше, но он, цепляя тростью за щебень, молча шел подле нее.
-- Если вы приехали к нам, вы, единственная женщина из прежних друзей Анны, -- я не считаю княжну Варвару, -- то я понимаю, что вы сделали это не потому, что вы считаете наше положение нормальным, но потому, что вы, понимая всю тяжесть этого положения, все так же любите ее и хотите помочь ей.
Так ли я вас понял? -- спросил он, оглянувшись на нее.
-- О да, -- складывая зонтик, ответила Дарья Александровна, -- но...
-- Нет, -- перебил он и невольно, забывшись, что он этим ставит в неловкое положение свою собеседницу, остановился, так что и она должна была остановиться. -- Никто больше и сильнее меня не чувствует всей тяжести положения Анны. И это понятно, если вы делаете мне честь считать меня за человека, имеющего сердце.
Я причиной этого положения, и потому я чувствую его.
-- Я понимаю, -- сказала Дарья Александровна, невольно любуясь им, как он искренно и твердо сказал это. -- Но именно потому, что вы себя чувствуете причиной, вы преувеличиваете, я боюсь, -- сказала она. -- Положение ее тяжело в свете, я понимаю.
-- В свете это ад!-- мрачно нахмурившись, быстро проговорил он. -- Нельзя представить себе моральных мучений хуже тех, которые она пережила в Петербурге в две недели... и я прошу вас верить этому.
-- Да, но здесь, до тех пор, пока ни Анна... ни вы не чувствуете нужды в свете...
-- Свет! -- с презрением сказал он. -- Какую я могу иметь нужду в свете?
-- До тех пор -- а это может быть всегда -- вы счастливы и спокойны.
Я вижу по Анне, что она счастлива, совершенно счастлива, она успела уже сообщить мне, -- сказала Дарья Александровна улыбаясь; и невольно, говоря это, она теперь усумнилась в том, действительно ли Анна счастлива.
Но Вронский, казалось, не сомневался в этом.
-- Да, да, -- сказал он. -- Я знаю, что она ожила после всех ее страданий; она счастлива.
Она счастлива настоящим.
Но я?.. я боюсь того, что ожидает нас... Виноват, вы хотите идти?
-- Нет, все равно.
-- Ну, так сядемте здесь.
Дарья Александровна села на садовую скамейку в углу аллеи.
Он остановился пред ней.
-- Я вижу, что она счастлива, -- повторил он, и сомнение в том, счастлива ли она, еще сильнее поразило Дарью Александровну. -- Но может ли это так продолжаться?
Хорошо ли, дурно ли мы поступили, это другой вопрос; но жребий брошен, -- сказал он, переходя с русского на французский язык, -- и мы связаны на всю жизнь.
Мы соединены самыми святыми для нас узами любви.
У нас есть ребенок, у нас могут быть еще дети.
Но закон и все условия нашего положения таковы, что являются тысячи компликаций, которых она теперь, отдыхая душой после всех страданий и испытаний, не видит и не хочет видеть.
И это понятно.
Но я не могу не видеть.
Моя дочь по закону -- не моя дочь, а Каренина.
Я не хочу этого обмана!-- сказал он с энергическим жестом отрицания и мрачно-вопросительно посмотрел на Дарью Александровну.
Она ничего не отвечала и только смотрела на него.
Он продолжал:
-- И завтра родится сын, мой сын, и он по закону -- Каренин, он не наследник ни моего имени, ни моего состояния, и как бы мы счастливы ни были в семье и сколько бы у нас ни было детей, между мною и ими нет связи.
Они Каренины.
Вы поймите тягость и ужас этого положения!
Я пробовал говорить про это Анне.
Это раздражает ее.
Она не понимает, и я не могу ей высказать все.
Теперь посмотрите с другой стороны.
Я счастлив ее любовью, но я должен иметь занятия.
Я нашел это занятие, и горжусь этим занятием, и считаю его более благородным, чем занятия моих бывших товарищей при дворе и по службе.
И уже, без сомнения, не променяю этого дела на их дело.
Я работаю здесь, сидя на месте, и я счастлив, доволен, и нам ничего более не нужно для счастья.
Я люблю эту деятельность. Cela n'est pas un pis-aller, напротив...
Дарья Александровна заметила, что в этом месте своего объяснения он путал, и не понимала хорошенько этого отступления, но чувствовала, что, раз начав говорить о своих задушевных отношениях, о которых он не мог говорить с Анной, он теперь высказывал все и что вопрос о его деятельности в деревне находился в том же отделе задушевных мыслей, как и вопрос о его отношениях к Анне.
-- Итак, я продолжаю, -- сказал он, очнувшись. -- Главное же то, что, работая, необходимо иметь убеждение, что дело мое не умрет со мною, что у меня будут наследники, -- а этого у меня нет.
Представьте себе положение человека, который знает вперед, что дети его и любимой им женщины не будут его, а чьи-то, кого-то того, кто их ненавидит и знать не хочет.
Ведь это ужасно!
Он замолчал, очевидно, в сильном волнении.