-- Да, разумеется, я это понимаю.
Но что же может Анна? -- спросила Дарья Александровна.
-- Да, это приводит меня к цели моего разговора, -- сказал он, с усилием успокоиваясь. -- Анна может, это зависит от нее...
Даже для того, чтобы просить государя об усыновлении, необходим развод.
А это зависит от Анны.
Муж ее согласен был на развод -- тогда ваш муж совсем было устроил это.
И теперь, я знаю, он не отказал бы.
Стоило бы только написать ему.
Он прямо отвечал тогда, что если она выразит желание, он не откажет.
Разумеется, -- сказал он мрачно, -- это одна из этих фарисейских жестокостей, на которые способны только эти люди без сердца.
Он знает, какого мучения ей стоит всякое воспоминание о нем, и, зная ее, требует от нее письма.
Я понимаю, что ей мучительно.
Но причины так важны, что надо passer pardessus toutes ces finesses de sentiment.
Il y va du bonheur et de l'existence d'Anne et de ses enfants. Я о себе не говорю, хотя мне тяжело, очень тяжело, -- сказал он с выражением угрозы кому-то за то, что ему было тяжело. -- Так вот, княгиня, я за вас бессовестно хватаюсь, как за якорь спасения.
Помогите мне уговорить ее писать ему и требовать развода!
-- Да, разумеется, -- задумчиво сказала Дарья Александровна, вспомнив живо свое последнее свидание с Алексеем Александровичем. -- Да, разумеется, -- повторила она решительно, вспомнив Анну.
-- Употребите ваше влияние на нее, сделайте, чтоб она написала.
Я не хочу и почти не могу говорить с нею про это.
-- Хорошо, я поговорю.
Но как же она сама не думает? -- сказала Дарья Александровна, вдруг почему-то при этом вспоминая странную новую привычку Анны щуриться.
И ей вспомнилось, что Анна щурилась, именно когда дело касалось задушевных сторон жизни.
"Точно она на свою жизнь щурится, чтобы не все видеть", -- подумала Долли. -- Непременно, я для себя и для нее буду говорить с ней, -- отвечала Дарья Александровна на его выражение благодарности.
Они встали и пошли к дому.
XXII.
Застав Долли уже вернувшеюся, Анна внимательно посмотрела ей в глаза, как бы спрашивая о том разговоре, который она имела с Вронским, но не спросила словами.
-- Кажется, уж пора к обеду, -- сказала она. -- Совсем мы не видались еще.
Я рассчитываю на вечер.
Теперь надо идти одеваться.
Я думаю, и ты тоже. Мы все испачкались на постройке.
Долли пошла в свою комнату, и ей стало смешно.
Одеваться ей не во что было, потому что она уже надела свое лучшее платье; но, чтоб ознаменовать чем-нибудь свое приготовление к обеду, она попросила горничную обчистить ей платье, переменила рукавчики и бантик и надела кружева на голову.
-- Вот все, что я могла сделать, -- улыбаясь, сказала она Анне, которая в третьем, опять в чрезвычайно простом, платье вышла к ней.
-- Да, мы здесь очень чопорны, -- сказала она, как бы извиняясь за свою нарядность. -- Алексей доволен твоим приездом, как он редко бывает чем-нибудь.
Он решительно влюблен в тебя, -- прибавила она. -- А ты не устала?
До обеда не было времени говорить о чем-нибудь.
Войдя в гостиную, они застали там уже княжну Варвару и мужчин в черных сюртуках.
Архитектор был во фраке.
Вронский представил гостье доктора и управляющего.
Архитектора он познакомил с нею еще в больнице.
Толстый дворецкий, блестя круглым бритым лицом и крахмаленным бантом белого галстука, доложил, что кушанье готово, и дамы поднялись.
Вронский попросил Свияжского подать руку Анне Аркадьевне, а сам подошел к Долли.
Весловский прежде Тушкевича подал руку княжне Варваре, так что Тушкевич с управляющим и доктором пошли одни.
Обед, столовая, посуда, прислуга, вино и кушанье не только соответствовали общему тону новой роскоши дома, но, казалось, были еще роскошнее и новее всего.
Дарья Александровна наблюдала эту новую для себя роскошь и, как хозяйка, ведущая дом, -- хотя и не надеясь ничего из всего виденного применить к своему дому, так это все по роскоши было далеко выше ее образа жизни, -- невольно вникала во все подробности и задавала себе вопрос, кто и как это все сделал.
Васенька Весловский, ее муж и даже Свияжский и много людей, которых она знала, никогда не думали об этом и верили на слово тому, что всякий порядочный хозяин желает дать почувствовать своим гостям, именно, что все, что так хорошо у него устроено, не стоило ему, хозяину, никакого труда, а сделалось само собой.
Дарья же Александровна знала, что само собой не бывает даже кашки к завтраку детям и что потому при таком сложном и прекрасном устройстве должно было быть положено чье-нибудь усиленное внимание.
И по взгляду Алексея Кирилловича, как он оглядел стол, и как сделал знак головой дворецкому, и как предложил Дарье Александровне выбор между ботвиньей и супом, она поняла, что все делается и поддерживается заботами самого хозяина.
От Анны, очевидно, зависело все это не более, как от Весловского.
Она, Свияжский, княжна и Весловский были одинаково гости, весело пользующиеся тем, что для них было приготовлено.
Анна была хозяйкой только по ведению разговора.