Долли уже хотела ложиться, когда Анна в ночном костюме вошла к ней.
В продолжение дня несколько раз Анна начинала разговоры о задушевных делах и каждый раз, сказав несколько слов, останавливалась.
"После, наедине все переговорим.
Мне столько тебе нужно сказать", -- говорила она.
Теперь они были наедине, и Анна не знала, о чем говорить.
Она сидела у окна, глядя на Долли и перебирая в памяти все те, казавшиеся неистощимыми, запасы задушевных разговоров, и не находила ничего.
Ей казалось в эту минуту, что все уже было сказано.
-- Ну, что Кити? -- сказала она, тяжело вздохнув и виновато глядя на Долли. -- Правду скажи мне, Долли, не сердится она на меня?
-- Сердится?
Нет, -- улыбаясь, сказала Дарья Александровна.
-- Но ненавидит, презирает?
-- О нет!
Но ты знаешь, это не прощается.
-- Да, да, -- отвернувшись и глядя в открытое окно, сказала Анна. -- Но я не была виновата.
И кто виноват?
Что такое виноват?
Разве могло быть иначе?
Ну, как ты думаешь?
Могло ли быть, чтобы ты не была жена Стивы?
-- Право, не знаю.
Но вот что ты мне скажи...
-- Да, да, но мы не кончили про Кити.
Она счастлива?
Он прекрасный человек, говорят.
-- Это мало сказать, что прекрасный.
Я не знаю лучше человека.
-- Ах, как я рада!
Я очень рада!
Мало сказать, что прекрасный человек, -- повторила она.
Долли улыбнулась.
-- Но ты мне скажи про себя.
Мне с тобой длинный разговор.
И мы говорили с... -- Долли не знала, как его назвать.
Ей было неловко называть его графом и Алексей Кириллычем.
-- С Алексеем, -- сказала Анна, -- я знаю, что вы говорили.
Но я хотела спросить тебя прямо, что ты думаешь обо мне, о моей жизни?
-- Как так вдруг сказать?
Я, право, не знаю.
-- Нет, ты мне все-таки скажи...
Ты видишь мою жизнь.
Но ты не забудь,что ты нас видишь летом, когда ты приехала, и мы не одни...
Но мы приехали раннею весной, жили совершенно одни и будем жить одни, и лучше этого я ничего не желаю.
Но представь себе, что я живу одна без него, одна, а это будет... Я по всему вижу, что это часто будет повторяться, что он половину времени будет вне дома, -- сказала она, вставая и присаживаясь ближе к Долли.
-- Разумеется, -- перебила она Долли, хотевшую возразить, -- разумеется, я насильно не удержу его.
Я и не держу.
Нынче скачки, его лошади скачут, он едет.
Очень рада.
Но ты подумай обо мне, представь себе мое положение...
Да что говорить про это! -- Она улыбнулась. -- Так о чем же он говорил с тобой?
-- Он говорил о том, о чем я сама хочу говорить, и мне легко быть его адвокатом: о том, нет ли возможности и нельзя ли... -- Дарья Александровна запнулась, -- исправить, улучшить твое положение...