Ты знаешь, как я смотрю...
Но все-таки, если возможно, надо выйти замуж...
-- То есть развод? -- сказала Анна. -- Ты знаешь, единственная женщина, которая приехала ко мне в Петербурге, была Бетси Тверская?
Ты ведь ее знаешь? Au fond c'est la femme la plus depravee qui existe. Она была в связи с Тушкевичем, самым гадким образом обманывая мужа.
И она мне сказала, что она меня знать не хочет, пока мое положение будет неправильно.
Не думай, чтобы я сравнивала... Я знаю тебя, душенька моя.
Но я невольно вспомнила...
Ну, так что же он сказал тебе? -- повторила она.
-- Он сказал, что страдает за тебя и за себя.
Может быть, ты скажешь, что это эгоизм, но такой законный и благородный эгоизм!
Ему хочется, во-первых, узаконить свою дочь и быть твоим мужем, иметь право на тебя.
-- Какая жена, раба, может быть до такой степени рабой, как я, в моем положении? -- мрачно перебила она.
-- Главное же, чего он хочет... хочет, чтобы ты не страдала.
-- Это невозможно!
Ну?
-- Ну, и самое законное -- он хочет, чтобы дети ваши имели имя.
-- Какие же дети? -- не глядя на Долли и щурясь, сказала Анна.
-- Ани и будущие...
-- Это он может быть спокоен, у меня не будет больше детей.
-- Как же ты можешь сказать, что не будет?..
-- Не будет, потому что я этого не хочу.
И, несмотря на все свое волнение, Анна улыбнулась, заметив наивное выражение любопытства, удивления и ужаса на лице Долли.
-- Мне доктор сказал после моей болезни. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
-- Не может быть! -- широко открыв глаза, сказала Долли.
Для нее это было одно из тех открытий, следствия и выводы которых так огромны, что в первую минуту только чувствуется, что сообразить всего нельзя, но что об этом много и много придется думать.
Открытие это, вдруг объяснившее для нее все те непонятные для нее прежде семьи, в которых было только по одному и по два ребенка, вызвало в ней столько мыслей, соображений и противоречивых чувств, что она ничего не умела сказать и только широко раскрытыми глазами удивленно смотрела на Анну.
Это было то самое, о чем она мечтала еще нынче дорогой, но теперь,узнав, что это возможно, она ужаснулась.
Она чувствовала,что это было слишком простое решение слишком сложного вопроса.
-- N'est ce pas immoral -- только сказала она, помолчав.
-- Отчего?
Подумай, у меня выбор из двух: или быть беременною, то есть больною, или быть другом, товарищем своего мужа, все равно мужа, -- умышленно поверхностным и легкомысленным тоном сказала Анна.
-- Ну да, ну да, -- говорила Дарья Александровна, слушая те самые аргументы, которые она сама себе приводила, и не находя в них более прежней убедительности.
-- Для тебя, для других, -- говорила Анна, как будто угадывая ее мысли, -- еще может быть сомнение; но для меня...
Ты пойми, я не жена; он любит меня до тех пор, пока любит.
И что ж, чем же я поддержу его любовь?
Вот этим?
Она вытянула белые руки пред животом. С необыкновенною быстротой, как это бывает в минуты волнения, мысли и воспоминания толпились в голове Дарьи Александровны.
"Я, -- думала она, -- не привлекала к себе Стиву; он ушел от меня к другим, и та первая, для которой он изменил мне, не удержала его тем, что она была всегда красива и весела.
Он бросил ту и взял другую.
И неужели Анна этим привлечет и удержит графа Вронского?
Если он будет искать этого, то найдет туалеты и манеры еще более привлекательные и веселые.
И как ни белы, как ни прекрасны ее обнаженные руки, как ни красив весь ее полный стан, ее разгоряченное лицо из-за этих черных волос, он найдет еще лучше, как ищет и находит мой отвратительный, жалкий и милый муж".
Долли ничего не отвечала и только вздохнула.
Анна заметила этот вздох, выказывавший несогласие, и продолжала.
В запасе у ней были еще аргументы, уже столь сильные, что отвечать на них ничего нельзя было.
-- Ты говоришь, что это нехорошо?
Но надо рассудить, -- продолжала она. -- Ты забываешь мое положение.
Как я могу желать детей?
Я не говорю про страдания, я их не боюсь.
Подумай, кто будут мои дети?