Несчастные дети, которые будут носить чужое имя.
По самому своему рождению они будут поставлены в необходимость стыдиться матери, отца, своего рождения.
-- Да ведь для этого-то и нужен развод.
Но Анна не слушала ее.
Ей хотелось договорить те самые доводы, которыми она столько раз убеждала себя.
-- Зачем же мне дан разум, если я не употреблю его на то, чтобы не производить на свет несчастных?
Она посмотрела на Долли, но, не дождавшись ответа, продолжала:
-- Я бы всегда чувствовала себя виноватою пред этими несчастными детьми, -- сказала она. -- Если их нет, то они не несчастны по крайней мере, а если они несчастны, то я одна в этом виновата.
Это были те самые доводы, которые Дарья Александровна приводила самой себе; но теперь она слушала и не понимала их.
"Как быть виноватою пред существами не существующими?" -- думала она.
И вдруг ей пришла мысль: могло ли быть в каком-нибудь случае лучше для ее любимца Гриши, если б он никогда не существовал?
И это ей показалось так дико, так странно, что она помотала головой, чтобы рассеять эту путаницу кружащихся сумасшедших мыслей.
-- Нет, я не знаю, это не хорошо, -- только сказала она с выражением гадливости на лице.
-- Да, но ты не забудь, что ты и что я...
И кроме того, -- прибавила Анна, несмотря на богатство своих доводов и на бедность доводов Долли, как будто все-таки сознаваясь, что это не хорошо, -- ты не забудь главное, что я теперь нахожусь не в том положении, как ты.
Для тебя вопрос: желаешь ли ты не иметь более детей, а для меня: желаю ли иметь я их.
И это большая разница.
Понимаешь, что я не могу этого желать в моем положении.
Дарья Александровна не возражала.
Она вдруг почувствовала, что стала уж так далека от Анны, что между ними существуют вопросы, в которых они никогда не сойдутся и о которых лучше не говорить.
XXIV.
-- Так тем более тебе надо устроить свое положение, если возможно, -- сказала Долли.
-- Да, если возможно, -- сказала Анна вдруг совершенно другим, тихим и грустным голосом.
-- Разве невозможен развод?
Мне говорили, что муж твой согласен.
-- Долли! Мне не хочется говорить про это.
-- Ну, не будем, -- поспешила сказать Дарья Александровна, заметив выражение страдания на лице Анны. -- Я только вижу, что ты слишком мрачно смотришь.
-- Я?
Нисколько.
Я очень весела и довольна.
Ты видела, je fais des passions.
Весловский... -- Да, если правду сказать, мне не понравился тон Весловского, -- сказала Дарья Александровна, желая переменить разговор.
-- Ах, нисколько!
Это щекотит Алексея и больше ничего; но он мальчик и весь у меня в руках; ты понимаешь, я им управляю, как хочу.
Он все равно что твой Гриша...
Долли! -- вдруг переменила она речь, -- ты говоришь, что я мрачно смотрю.
Ты не можешь понимать.
Это слишком ужасно.
Я стараюсь вовсе не смотреть.
-- Но, мне кажется, надо.
Надо сделать все, что можно.
-- Но что же можно?
Ничего.
Ты говоришь, выйти замуж за Алексея и что я не думаю об этом.
Я не думаю об этом!! -- повторила она, и краска выступила ей на лицо.
Она встала, выпрямила грудь, тяжело вздохнула и стала ходить своею легкою походкой взад и вперед по комнате, изредка останавливаясь. -- Я не думаю?
Нет дня, часа, когда бы я не думала и не упрекала себя за то, что думаю... потому что мысли об этом могут с ума свести.
С ума свести, -- повторила она. -- Когда я думаю об этом, то я уже не засыпаю без морфина.
Но хорошо.
Будем говорить спокойно.