Мне говорят -- развод.
Во-первых, он не даст мне его.
Он теперь под влиянием графини Лидии Ивановны.
Дарья Александровна, прямо вытянувшись на стуле, со страдальчески-сочувствующим лицшм следила, поворачивая голову, за ходившею Анной.
-- Надо попытаться, -- тихо сказала она.
-- Положим, попытаться.
Что это значит? -- сказала она, очевидно, мысль, тысячу раз передуманную и наизусть заученную. -- Это значит, мне, ненавидящей его, но все-таки признающей себя виноватою пред ним, -- и я считаю его великодушным, -- мне унизиться писать ему...
Ну, положим, я сделаю усилие, сделаю это.
Или я получу оскорбительный ответ, или согласие.
Хорошо, я получила согласие... -- Анна в это время была в дальнем конце комнаты и остановилась там, что-то делая с гардиной окна.
Я получу согласие, а сы... сын?
Ведь они мне не отдадут его.
Ведь он вырастет, презирая меня, у отца, которого я бросила.
Ты пойми, что я люблю, -- кажется, равно, но обоих больше себя, два существа -- Сережу и Алексея.
Она вышла на середину комнаты и остановилась пред Долли, сжимая руками грудь.
В белом пеньюаре фигура ее казалась особенно велика и широка.
Она нагнула голову и исподлобья смотрела сияющими мокрыми глазами на маленькую, худенькую и жалкую в своей штопаной кофточке и ночном чепчике, всю дрожавшую от волнения Долли.
-- Только эти два существа я люблю, и одно исключает другое.
Я не могу их соединить, а это мне одно нужно.
А если этого нет, то все равно. Все, все равно.
И как-нибудь кончится, и потому я не могу, не люблю говорить про это.
Так ты не упрекай меня, не суди меня ни в чем.
Ты не можешь со своею чистотой понять всего того, чем я страдаю.
Она подошла, села рядом с Долли и, с виноватым выражением вглядываясь в ее лицо, взяла ее за руку.
-- Что ты думаешь?
Что ты думаешь обо мне?
Ты не презирай меня.
Я не стою презрения.
Я именно несчастна.
Если кто несчастен, так это я, -- выговорила она и, отвернувшись от нее, заплакала.
Оставшись одна, Долли помолилась богу и легла в постель.
Ей всею душой было жалко Анну в то время, как она говорила с ней; но теперь она не могла себя заставить думать о ней.
Воспоминания о доме и детях с особенною, новою для нее прелестью, в каком-то новом сиянии возникали в ее воображении.
Этот ее мир показался ей теперь так дорог и мил, что она ни за что не хотела вне его провести лишний день и решила, что завтра непременно уедет.
Анна между тем, вернувшись в свой кабинет, взяла рюмку и накапала в нее несколько капель лекарства, в котором важную часть составлял морфин, и, выпив и посидев несколько времени неподвижно, с успокоенным и веселым духом пошла в спальню.
Когда она вошла в спальню, Вронский внимательно посмотрел на нее.
Он искал следов того разговора, который, он знал, она, так долго оставаясь в комнате Долли, должна была иметь с нею.
Но в ее выражении, возбужденно-сдержанном и что-то скрывающем, он ничего не нашел, кроме хотя и привычной ему, но все еще пленяющей его красоты, сознания ее и желания, чтоб она на него действовала.
Он не хотел спросить ее о том, что они говорили, но надеялся, что она сама скажет что-нибудь.
Но она сказала только:
-- Я рада, что тебе понравилась Долли.
Не правда ли?
-- Да ведь я ее давно знаю.
Она очень добрая, кажется, mais exessivement terre-a-terre. Но все-таки я ей очень был рад.
Он взял руку Анны и посмотрел ей вопросительно в глаза.
Она, иначе поняв этот взгляд. улыбнулась ему.
На другое утро, несмотря на упрашиванья хозяев, Дарья Александровна собралась ехать.
Кучер Левина в своем не новом кафтане и полуямской шляпе, на разномастных лошадях, в коляске с заплатанными крыльями мрачно и решительно въехал в крытый, усыпанный песком подъезд.
Прощание с княжной Варварой, с мужчинами было неприятно Дарье Александровне.
Пробыв день, и она и хозяева ясно чувствовали, что они не подходят друг к другу и что лучше им не сходиться.