Но она знала, что для этого надо находить удовольствие в сближении с женщинами молодыми, и она не могла желать этого.
Сидеть дома с нею, с матерью и сестрами?
Но, как ни были ей приятны и веселы одни и те же разговоры, -- "Алины-Надины", как называл эти разговоры между сестрами старый князь, -- она знала, что ему должно быть это скучно.
Что же ему оставалось делать?
Продолжать писать свою книгу? Он и попытался это делать и ходил сначала в библиотеку заниматься выписками и справками для своей книги; но, как он говорил ей, чем больше он ничего не делал, тем меньше у него оставалось времени.
И, кроме того, он жаловался ей, что слишком много разговаривал здесь о своей книге и что потому все мысли о ней спутались у него и потеряли интерес.
Одна выгода этой городской жизни была та, что ссор здесь, в городе, между ними никогда не было.
Оттого ли, что условия городские другие, или оттого, что они оба стали осторожнее и благоразумнее в этом отношении, в Москве у них не было ссор из-за ревности, которых они так боялись, переезжая в город.
В этом отношении случилось даже одно очень важное для них обоих событие, именно встреча Кити с Вронским.
Старуха княгиня Марья Борисовна, крестная мать Кити, всегда очень ее любившая, пожелала непременно видеть ее.
Кити, никуда по своему положению не ездившая, поехала с отцом к почтенной старухе и встретила у ней Вронского.
Кити при этой встрече могла упрекнуть себя только в том, что на мгновение, когда она узнала в штатском платье столь знакомые ей когда-то черты, у ней прервалось дыхание, кровь прилила к сердцу, и яркая краска, она чувствовала это, выступила на лицо.
Но это продолжалось лишь несколько секунд.
Еще отец, нарочно громко заговоривший с Вронским, не кончил своего разговора, как она была уже вполне готова смотреть на Вронского, говорить с ним, если нужно, точно так же, как она говорила с княгиней Марьей Борисовной, и главное, так, чтобы все до последней интонации и улыбки было одобрено мужем, которого невидимое присутствие она как будто чувствовала над собой в эту минуту.
Она сказала с ним несколько слов, даже спокойно улыбнулась на его шутку о выборах, которые он назвал "наш парламент". (Надо было улыбнуться, чтобы показать, что она поняла шутку.) Но тотчас же она отвернулась к княгине Марье Борисовне и ни разу не взглянула на него, пока он не встал, прощаясь; тут она посмотрела на него, но, очевидно, только потому, что неучтиво не смотреть на человека, когда он кланяется.
Она благодарна была отцу за то, что он ничего не сказал ей о встрече с Вронским; но она видела по особенной нежности его после визита, во время обычной прогулки, что он был доволен ею.
Она сама была довольна собою.
Она никак не ожидала, чтоб у нее нашлась эта сила задержать где-то в глубине души все воспоминания прежнего чувства к Вронскому и не только казаться, но и быть к нему вполне равнодушною и спокойною.
Левин покраснел гораздо больше ее, когда она сказала ему, что встретила Вронского у княгини Марьи Борисовны.
Ей очень трудно было сказать это ему, но еще труднее было продолжать говорить о подробностях встречи, так как он не спрашивал ее, а только, нахмурившись, смотрел на нее.
-- Мне очень жаль, что тебя не было, -- сказала она. -- Не то, что тебя не было в комнате... я бы не была так естественна при тебе... Я теперь краснею гораздо больше, гораздо, гораздо больше, -- говорила она, краснея до слез. -- Но что ты не мог видеть в щелку.
Правдивые глаза сказали Левину, что она была довольна собою, и он, несмотря на то, что она краснела, тотчас же успокоился и стал расспрашивать ее, чего только она и хотела.
Когда он узнал все, даже до той подробности, что она только в первую секунду не могла не покраснеть, но что потом ей было так же просто и легко, как с первым встречным, Левин совершенно повеселел и сказал, что он очень рад этому и теперь уже не поступит так глупо, как на выборах, а постарается при первой встрече с Вронским быть как можно дружелюбнее.
-- Так мучительно думать, что есть человек почти враг, с которым тяжело встречаться, -- сказал Левин. -- Я очень, очень рад.
II.
-- Так заезжай, пожалуйста, к Болям, -- сказала Кити мужу, когда он в одиннадцать часов, пред тем как уехать из дома, зашел к ней. -- Я знаю, что ты обедаешь в клубе, папа тебя записал.
А утро что ты делаешь?
-- Я к Катавасову только, -- отвечал Левин.
-- Что же так рано?
-- Он обещал меня познакомить с Метровым.
Мне хотелось поговорить с ним о моей работе, это известный ученый петербургский, -- сказал Левин.
-- Да, это его статью ты так хвалил?
Ну, а потом? -- сказала Кити.
-- Еще в суд, может быть, заеду по делу сестры.
-- А в концерт? -- спросила она.
-- Да что я поеду один!
-- Нет, поезжай; там дают эти новые вещи...
Это тебя так интересовало.
Я бы непременно поехала.
-- Ну, во всяком случае я заеду домой пред обедом, -- сказал он, глядя на часы.
-- Надень же сюртук, чтобы прямо заехать к графине Боль.
-- Да разве это непременно нужно?
-- Ах, непременно!
Он был у нас.
Ну что тебе стоит?
Заедешь, сядешь, поговоришь пять минут о погоде, встанешь и уедешь.
-- Ну, ты не поверишь, я так от этого отвык, что это-то мне и совестно.
Как это?
Пришел чужой человек, сел, посидел безо всякого дела, им помешал, себя расстроил и ушел.
Кити засмеялась.