-- Дурное предзнаменование, -- сказала она.
-- Какие пустяки!-- сказал Степан Аркадьич. -- Ты приехала, это главное.
Ты не можешь представить себе, как я надеюсь на тебя.
-- А ты давно знаешь Вронского? -- спросила она.
-- Да.
Ты знаешь, мы надеемся, что он женится на Кити.
-- Да? -- тихо сказала Анна. -- Ну, теперь давай говорить о тебе, -- прибавила она, встряхивая головой, как будто хотела физически отогнать что-то лишнее и мешавшее ей. -- Давай говорить о твоих делах...
Я получила твое письмо и вот приехала.
-- Да, вся надежда на тебя, -- сказал Степан Аркадьич.
-- Ну, расскажи мне все.
И Степан Аркадьич стал рассказывать.
Подъехав к дому, Облонский высадил сестру, вздохнул, пожал ее руку и отправился в присутствие...
XIX.
Когда Анна вошла в комнату, Долли сидела в маленькой гостиной с белоголовым пухлым мальчиком, уж теперь похожим на отца, и слушала его урок из французского чтения.
Мальчик читал, вертя в руке и стараясь оторвать чуть державшуюся пуговицу курточки.
Мать несколько раз отнимала руку, но пухлая ручонка опять бралась за пуговицу.
Мать оторвала пуговицу и положила ее в карман.
-- Успокой руки, Гриша, -- сказала она и опять взялась за свое одеяло, давнишнюю работу, за которую она всегда бралась в тяжелые минуты, и теперь вязала нервно, закидывая пальцем и считая петли.
Хотя она и велела вчера сказать мужу, что ей дела нет до того, приедет или не приедет его сестра, она все приготовила к ее приезду и с волнением ждала золовку.
Долли была убита своим горем, вся поглощена им.
Однако она помнила, что Анна, золовка, была жена одного из важнейших лиц в Петербурге и петербургская grande dame.
И благодаря этому обстоятельству она не исполнила сказанного мужу, то есть не забыла, что приедет золовка.
"Да, наконец, Анна ни в чем не виновата, -- думала Долли. -- Я о ней ничего, кроме самого хорошего, не знаю, и в отношении к себе я видела от нее только ласку и дружбу".
Правда, сколько она могла запомнить свое впечатление в Петербурге у Карениных, ей не нравился самый дом их; что-то было фальшивое во всем складе их семейного быта.
"Но за что же я не приму ее?
Только бы не вздумала она утешать меня!-- думала Долли. -- Все утешения, и увещания, и прощения христианские -- все это я уж тысячу раз передумала, и все это не годится".
Все эти дни Долли была одна с детьми.
Говорить о своем горе она не хотела, а с этим горем на душе говорить о постороннем она не могла.
Она знала, что, так или иначе, она Анне выскажет все, и то ее радовала мысль о том, как она выскажет, то злила необходимость говорить о своем унижении с ней, его сестрой, и слышать от нее готовые фразы увещания и утешения.
Она, как часто бывает, глядя на часы, ждала ее каждую минуту и пропустила именно ту, когда гостья приехала, так что не слыхала звонка.
Услыхав шум платья и легких шагов уже в дверях, она оглянулась, и на измученном лице ее невольно выразилось не радость, а удивление.
Она встала и обняла золовку.
-- Как, уж приехала? -- сказала она, целуя ее.
-- Долли, как я рада тебя видеть!
-- И я рада, -- слабо улыбаясь и стараясь по выражению лица Анны узнать, знает ли она, сказала Долли.
"Верно, знает", -- подумала она, заметив соболезнование на лице Анны. -- Ну, пойдем, я тебя проведу в твою комнату, -- продолжала она, стараясь отдалить сколько возможно минуту объяснения.
-- Это Гриша?
Боже мой, как он вырос!-- сказала Анна и, поцеловав его, не спуская глаз с Долли, остановилась и покраснела. -- Нет, позволь никуда не ходить.
Она сняла платок, шляпу и, зацепив ею за прядь своих черных, везде вьющихся волос, мотая головой, отцепляла волоса.
-- А ты сияешь счастьем и здоровьем!-- сказала Долли почти с завистью.
-- Я?..
Да, -- сказала Анна. -- Боже мой, Таня!
Ровесница Сереже моему, -- прибавила она, обращаясь ко вбежавшей девочке.
Она взяла ее на руки и поцеловала. -- Прелестная девочка, прелесть!
Покажи же мне всех.
Она называла их и припоминала не только имена, но года, месяцы, характеры, болезни всех детей, и Долли не могла не оценить этого.
-- Ну, так пойдем к ним, -- сказала она. -- Вася спит теперь, жалко.
Осмотрев детей, они сели, уже одни, в гостиной, пред кофеем.
Анна взялась за поднос и потом отодвинула его.
-- Долли, -- сказала она, -- он говорил мне.