И Львов был же у нее и бывает.
Хоть она мне и сестра, -- продолжал Степан Аркадьич, -- я смело могу сказать, что это замечательная женщина.
Вот ты увидишь.
Положение ее очень тяжело, в особенности теперь.
-- Почему же в особенности теперь?
-- У нас идут переговоры с ее мужем о разводе.
И он согласен; но тут есть затруднения относительно сына, и дело это, которое должно было кончиться давно уже, вот тянется три месяца.
Как только будет развод, она выйдет за Вронского.
Как это глупо, этот старый обычай кружения, "Исаия ликуй", в который никто не верит и который мешает счастью людей!-- вставил Степан Аркадьич. -- Ну, и тогда их положение будет определенно, как мое, как твое.
-- В чем же затруднение? -- сказал Левин.
-- Ах, это длинная и скучная история!
Все это так неопределенно у нас.
Но дело в том, -- она, ожидая этого развода здесь, в Москве, где все его и ее знают, живет три месяца; никуда не выезжает, никого не видает из женщин, кроме Долли, потому что, понимаешь ли, она не хочет, чтобы к ней ездили из милости; эта дура княжна Варвара -- и та уехала, считая это неприличным.
Так вот, в этом положении другая женщина не могла бы найти в себе ресурсов.
Она же, вот ты увидишь, как она устроила свою жизнь, как она спокойна, достойна.
Налево, в переулок, против церкви! -- крикнул Степан Аркадьич, перегибаясь в окно кареты. -- Фу, как жарко! -- сказал он, несмотря на двенадцать градусов мороза распахивая еще больше свою и так распахнутую шубу.
-- Да ведь у ней дочь; верно, она ею занята? -- сказал Левин.
-- Ты, кажется, представляешь себе всякую женщину только самкой, une couveuse, -сказал Степан Аркадьич. -- Занята, то непременно детьми.
Нет, она прекрасно воспитывает ее, кажется, но про нее не слышно.
Она занята, во-первых, тем, что пишет.
Уж я вижу, что ты иронически улыбаешься, но напрасно.
Она пишет детскую книгу и никому не говорит про это, но мне читала, и я давал рукопись Воркуеву... знаешь, этот издатель... и сам он писатель, кажется.
Он знает толк, и он говорит, что это замечательная вещь.
Но ты думаешь, что это женщина-автор? Нисколько.
Она прежде всего женщина с сердцем, ты вот увидишь.
Теперь у ней девочка англичанка и целое семейство, которым она занята.
-- Что ж, это филантропическое что-нибудь?
-- Вот ты все сейчас хочешь видеть дурное.
Не филантропическое, а сердечное.
У них, то есть у Вронского, был тренер англичанин, мастер своего дела, но пьяница.
Он совсем запил, delirium tremens, и семейство брошено.
Она увидала их, помогла, втянулась, и теперь все семейство на ее руках; да не так, свысока, деньгами, а она сама готовит мальчиков по-русски в гимназию, а девочку взяла к себе.
Да вот ты увидишь ее.
Карета въехала на двор, и Степан Аркадьич громко позвонил у подъезда, у которого стояли сани.
И, не спросив у отворившего дверь артельщика, дома ли, Степан Аркадьич вошел в сени.
Левин шел за ним, все более и более сомневаясь в том, хорошо или дурно он делает.
Посмотревшись в зеркало, Левин заметил, что он красен; но он был уверен, что не пьян, и пошел по ковровой лестнице вверх за Степаном Аркадьичем.
Наверху, у поклонившегося, как близкому человеку, лакея Степан Аркадьич спросил, кто у Анны Аркадьевны, и получил ответ, что господин Воркуев.
-- Где они?
-- В кабинете.
Пройдя небольшую столовую с темными деревянными стенами, Степан Аркадьич с Левиным по мягкому ковру вошли в полутемный кабинет, освещенный одною с большим темным абажуром лампой.
Другая лампа-рефрактор горела на стене и освещала большой во весь рост портрет женщины, на который Левин невольно обратил внимание.
Это был портрет Анны, деланный в Италии Михайловым.
В то время как Степан Аркадьич заходил за трельяж и говоривший мужской голос замолк, Левин смотрел на портрет, в блестящем освещении выступавший из рамы, и не мог оторваться от него.
Он даже забыл, где был, и, не слушая того, что говорилось, не спускал глаз с удивительного портрета.
Это была не картина, а живая прелестная женщина с черными вьющимися волосами, обнаженными плечами и руками и задумчивою полуулыбкой на покрытых нежным пушком губах, победительно и нежно смотревшая на него смущавшими его глазами.
Только потому она была не живая, что она была красивее, чем может быть живая.
-- Я очень рада, -- услыхал он вдруг подле себя голос, очевидно обращенный к нему, голос той самой женщины, которою он любовался на портрете.
Анна вышла ему навстречу из-за трельяжа, и Левин увидел в полусвете кабинета ту самую женщину портрета в темном, разноцветно-синем платье, не в том положении, не с тем выражением, но на той самой высоте красоты, на которой она была уловлена художником на портрете.
Она была менее блестяща в действительности, но зато в живой было и что-то такое новое привлекательное, чего не было на портрете.