Долли холодно посмотрела на Анну. Она ждала теперь притворно-сочувственных фраз; но Анна ничего такого не сказала.
-- Долли, милая!-- сказала она, -- я не хочу ни говорить тебе за него, ни утешать; это нельзя.
Но, душенька, мне просто жалко, жалко тебя всею душой!
Из-за густых ресниц ее блестящих глаз вдруг показались слезы.
Она пересела ближе к невестке и взяла ее руку своею энергическою маленькою рукой.
Долли не отстранилась, но лицо ее не изменяло своего сухого выражения.
Она сказала:
-- Утешить меня нельзя.
Все потеряно после того, что было, все пропало!
И как только она сказала это, выражение лица ее вдруг смягчилось.
Анна подняла сухую, худую руку Долли, поцеловала ее и сказала:
-- Но, Долли, что же делать, что же делать?
Как лучше поступить в этом ужасном положении? -- вот о чем надо подумать.
-- Все кончено, и больше ничего, -- сказала Долли. -- И хуже всего то, ты пойми, что я не могу его бросить; дети, я связана.
А с ним жить я не могу, мне мука видеть его.
-- Долли, голубчик, он говорил мне, но я от тебя хочу слышать, скажи мне все.
Долли посмотрела на нее вопросительно.
Участие и любовь непритворные видны были на лице Анны.
-- Изволь, -- вдруг сказала она. -- Но я скажу сначала.
Ты знаешь, как я вышла замуж.
Я с воспитанием maman не только была невинна, но я была глупа Я ничего не знала.
Говорят, я знаю, мужья рассказывают женам своим прежнюю жизнь, но Стива... -- она поправилась, -- Степан Аркадьич ничего не сказал мне.
Ты не поверишь, но я до сих пор думала, что я одна женщина, которую он знал.
Так я жила восемь лет.
Ты пойми, что я не только не подозревала неверности, но что я считала это невозможным, и тут, представь себе, с такими понятиями узнать вдруг весь ужас, всю гадость...
Ты пойми меня.
Быть уверенной вполне в своем счастии, и вдруг... -- продолжала Долли, удерживая рыданья, -- и получить письмо... письмо его к своей любовнице, к моей гувернантке.
Нет, это слишком ужасно! -- Она поспешно вынула платок и закрыла им лицо. -- Я понимаю еще увлечение, -- продолжала она, помолчав, -- но обдуманно, хитро обманывать меня... с кем же?..
Продолжать быть моим мужем вместе с нею... это ужасно!
Ты не можешь понять...
-- О нет, я понимаю!
Понимаю, милая Долли, понимаю, -- говорила Анна, пожимая ее руку.
-- И ты думаешь, что он понимает весь ужас моего положения? -- продолжала Долли. -- Нисколько!
Он счастлив и доволен.
-- О нет! -- быстро перебила Анна. -- Он жалок, он убит раскаяньем...
-- Способен ли он к раскаянью? -- перебила Долли, внимательно вглядываясь в лицо золовки.
-- Да, я его знаю.
Я не могла без жалости смотреть на него.
Мы его обе знаем.
Он добр, но он горд, а теперь так унижен.
Главное, что меня тронуло (и тут Анна угадала главное, что могло тронуть Долли)... -- его мучают две вещи: то, что ему стыдно детей, и то, что он, любя тебя... да, да, любя больше всего на свете, -. поспешно перебила она хотевшую возражать Долли, -- сделал тебе больно, убил тебя.
"Нет, нет, она не простит", -- все говорит он.
Долли задумчиво смотрела мимо золовки, слушая ее слова.
-- Да, я понимаю, что положение его ужасно; виноватому хуже, чем невинному, -- сказала она, -- если он чувствует, что от вины его все несчастие.
Но как же простить, как мне опять быть его женою после нее?
Мне жить с ним теперь будет мученье, именно потому, что я люблю свою прошедшую любовь к нему...
И рыдания перервали ее слова,
Но как будто нарочно, каждый раз, как она смягчалась, она начинала опять говорить о том, что раздражало ее.
-- Она ведь молода, ведь она красива, -- продолжала она. -- Ты понимаешь ли, Анна, что у меня моя молодость, красота взяты кем?
Им и его детьми.